Шпион, который его любил

      Тот же интерьер клубного кабинета, двадцать лет спустя.       Высокопоставленные мандарины сэр Арнольд Робинсон — на удивление мало изменившийся — и сэр Хамфри Эплби, чья голова от правительственных забот из чернокудрой с годами стала совсем серебряной, беседовали за кофе. Эплби с негодованием захлопнул и вернул бывшему патрону (а ныне президенту Движения «За свободу информации») папку, помеченную грифом секретности, в которой содержались избранные страницы из дневника Хальстеда. Одну из страниц этих, дающую не самую комплиментарную характеристику собственной персоне, Хамфри только что пробежал взглядом раза четыре подряд (ранясь с каждым разом о холодные жестокие слова Хальстеда всё сильнее), чтобы убедиться, что написано там именно то, что ранее ему зачитали вслух. Образ сэра Джона в его памяти, и без того лишившийся значительной доли сияния после недавних шокирующих известий от нынешнего генерального секретаря МИ-5, дал новую, не поддающуюся восстановлению трещину. Хальстед оказался советским супершпионом. Хорошенькая шутка!..       — Будто всего остального Джону было недостаточно. Этот его завершающий штрих, оливка в мартини: оскорбительная запись в дневнике о том, будто бы мне не хватило ума должным образом провести специальное внутреннее расследование в 1970-х! — разобиженно подвёл итог Хамфри.       Затем по памяти процитировал с уязвлённым видом особо задевший его профессиональную гордость пассаж:       — «У Эплби в голове столько опилок, что пустить ему пыль в глаза — просто детская игра»! Прошу тебя заметить, Арнольд, что файлы МИ-5 я читал! Непосредственно при нём, кстати говоря! Почти все. В голове не укладывается: делать подобные ремарки на мой счёт! По-моему, в высшей степени невежливо с его стороны. После всего, что я для него... После всех лет... Наши крокетные субботы, я имею в виду, — сделав это важное уточнение, Эплби вернулся к теме расследования, которое, согласно записям Хальстеда, у него не хватило компетенций провести как должно (бессовестная ложь): — Как ты знаешь, Арнольд, ты ведь сам меня назначил, я был лишь исполнительным секретарём, заменявшим сошедшего с дистанции по здоровью лорда Макивера… Кроме того, всем в Уайтхолле и Вестминстере известно, что внутренние расследования проводятся, чтобы пресечь безответственные слухи в падкой на пустые сенсации прессе. И я в точности следовал инструкциям, официальным и неофициальным (твоим советам, Арнольд!), и не отклонялся от протокола. Боже, да если бы у меня появилась хоть тень подозрения, что Джон на самом деле двойной агент... Но ведь он дал мне слово, что не шпион! — с горечью пожаловался Хамфри, нервно теребя носовой платок.       Каждая мысль и воспоминание о недавно почившем друге теперь словно били током.       Подарки, взгляды и высказывания Хальстеда — даже нежные слова, произнесённые в постели и, как казалось раньше, полные неподдельного тепла ( «милый kotik», например!) — всё теперь обретало ядовитый подтекст. Их интимная связь, которую сэр Хамфри считал своим самым грандиозным секретом была… Чем же она была — для Хальстеда, на самом-то деле?.. Нет, ну какое всё-таки разочарование!       Пресловутое расследование в результате свелось к досужим приятным беседам в полутьме клуба сэра Джона. Каким великолепным актёром он был... Считался окружающими почти идеалом. Ну, кроме разве что его дурацкого коллекционирования англо-советских анекдотов, ранее представлявшимся Эплби не более, чем безобидной прихотью.       Теперь же, в свете новых сведений, эта блажь Хальстеда ретроспективно казалась демонстративно, издевательски подозрительной! Как и произнесённая волнующим бархатным голосом Хальстеда однажды фраза: «Хампи, мне бы очень хотелось показать тебе Москву…» Смотреть на Москву Хамфри Эплби категорически отказался, но (как ему, наивному, тогда думалось) Хальстед был очаровательным безумцем и романтиком. Скорее похожим по складу ума на политика, нежели на бюрократа… Но красным шпионом?! До такой паранойи мысли Эплби о сэре Джоне никогда не достигали. Каким же наивным глупцом он был!..       Наверное, поэтому Хальстед и не попытался его завербовать, переманить на сторону Советов. В некоторой степени оскорбительно: даже не предложил — не считал достаточно «перспективным»! Вот на гастрольные премьеры советского балета и оперы в свою приватную ложу приглашал регулярно (хотя интереснее всех арий Онегина с Ленским Хальстеду представлялось брать Хамфри за руку, как только гас свет, и перемещать его кисть с подлокотника кресла на свою ширинку)... А сам, значит, во время частых дипломатических миссий в СССР при этом чаще бывал на Лубянке, чем в Большом театре, ну-ну! Каждый подаренный после таких поездок в страны советского блока сувенир теперь казался разбитому сердцу несчастного Хамфри издевательской насмешкой. Наверняка в одной из матрёшек скрыт жучок... Хамфри ведь никогда не интересовался ими достаточно, для того чтобы открыть их, одну за другой, вложенных друг в друга, будто личины предателя! По счастью, все подаренные Джоном матрёшки расставлены в загородном доме четы Эплби (в счастливом стратегическом и — в основном — платоническом браке-сделке сэр Хамфри состоит с 1975-го года, по карьерным соображениям всё-таки решившись жениться на понимающей подруге супруги своего патрона); тайные микрофоны, таким образом, транслируют в КГБ разве что редкие споры сэра Хамфри с его дражайшей леди о том, как отвадить наведывающуюся в сад наглую дикую лису.       Но сам факт того, что дружеские жесты Хальстеда на самом деле могли оказаться чем-то иным, зловещим и пугающим… Удушающей паутиной лжи… Джон ведь даже не то чтобы шифровался с ним, как теперь Эплби осознал. Негодяй использовал его как прикрытие.       Проклятый Хальстед слишком хорош — ни разу не вышел из роли: неотразимо харизматичный герой контрразведки, большой оригинал, но истинный британский патриот, которого в жизни увлекали две страсти (три, если считать секс): крокет, а также коллекционирование, каталогизация и перевод советских шуток. Убийственно иронично, что в длинный несмешной анекдот Джон превратил и их драгоценную — как мнилось Хамфри — дружбу.       Вид у потрясённого Эплби стал весьма бледный, по понятным причинам: речь шла о его репутации надёжного высшего государственного чиновника. И пусть сэр Арнольд помог разрешить кризис, шок был велик. Подумать только: Джон Хальстед — куратор печально известной Кембриджской пятёрки! Впрочем, одним шпионом больше, одним меньше… Эплби испытывал странную смесь горечи и восхищения.       — Хамфри, мой дорогой друг, — прервал его невесёлые интроспекции сэр Арнольд, — а тебе не приходило в голову, что той записью, безусловно возмутительной, Хальстед защитил тебя от обвинений в сговоре с ним? Отвёл от тебя таким способом все возможные подозрения в том, что ты и сам можешь вполне оказаться ещё одним, седьмым, агентом «пятёрки». Все ведь знают, вы с Джоном дружили долгие годы.       — О, ну, мы не были так уж близки, — бросился отрицать очевидное сэр Хамфри. — Не в интеллектуальном плане уж точно! Хальстеду не хватало тонкости, чтобы понимать мой бесконфликтный стиль допроса в ходе расследования, как я уже объяснял ПМ. По-моему, те оскорбительные записи в дневнике Хальстеда обо мне лишь свидетельствуют о том, что он совершенно не умел разбираться в людях…       Тут до Хамфри, наконец, дошло, к чему Робинсон вёл, и лицо его немного просветлело:       — Ох... Мне не приходило это в голову!.. Ты правда думаешь, что Джон хотел меня этим защитить? — Эплби почти умолял.       Двадцать лет минуло с того дня, когда сэр Арнольд представил своего любимого протеже Хальстеду; сейчас сэр Хамфри старше, чем был сэр Джон тогда… И если Хамфри нуждается в утешении… Пусть даже лично за собой Арнольд не чувствовал ни малейшей вины! Просто небольшой промах в социальной инженерии. Печально, но не катастрофа: никогда не выйдет наружу. Уж он как президент Движения «За свободу информации» об этом позаботится.       Разумеется, сэр Арнольд не мог быть уверен в том, почему Хальстед пощадил Хамфри Эплби, зачем защитил его, вместо того, чтобы так или иначе скомпрометировать, раскрыв характер их близких отношений. Бог знает, что творилось в голове у этого ренегата. Но, по крайней мере, тайну своей многолетней связи с Эплби он сохранил, а ведь расписать всё в красках на страницах дневников своего архива для того, чтобы позлорадствовать «из могилы» и полностью разрушить репутацию когда-то очень близкого друга, уничтожить его карьеру, предать его доверие, для Хальстеда, предававшего свою страну года этак с 1945-го, было бы чрезвычайно просто. И раз он этого не сделал, не стал отравлять абсолютно всё, к чему прикасался... Максимум, что бедному Хамфри грозит в свете записей посмертного архива сэра Джона — обвинение в некомпетентности, которое мягкосердечный премьер-министр Джим Хэкер, явно питающий слабость к своему незаменимому бывшему постоянному секретарю и нынешнему секретарю Кабмина, снял с повестки почти мгновенно и с огромной радостью. Вот уж кто, в отличие от Хальстеда, причинить урон стране и системе государственного управления не способен. По крайней мере, в выборе назначения министра административных дел в 1980-м сэр Арнольд не ошибся.       — Полагаю, мой дорогой мальчик, стремление защитить тебя является наиболее вероятной причиной, — заверил Арнольд.       По крайней мере, будь сэр Арнольд Робинсон на месте злосчастного Хальстеда, именно так он бы в этой истории и поступил, чтобы друга обезопасить.       Пусть сэр Джон Хальстед предал свою страну (что хуже — с возмутительно самодовольным бесстыдством злорадно признался в совершённых преступлениях, приложив убедительные письменные доказательства. Лживый коммунистический ублюдок! Хальстеду очень повезло, что он уже на том свете, иначе сэр Арнольд с удовольствием собственноручно его бы прикончил за подобные выкрутасы), у него всё же хватило достоинства не предать личную привязанность ничего не подозревавшего и бесконечно доверявшего ему Эплби. Свидетельство если не настоящей любви, то чего-то наиболее этому чувству соответствующего.