До того, как сказать да

Воздух в гримёрной был густым от аромата белых роз, дорогих духов и приглушённой паники. Гермиона стояла перед трёхстворчатым зеркалом, не видя своего отражения. Белое платье, расшитое жемчугом и серебряными нитями по эскизам мадам Малкин, весило на ней как доспехи. Красиво. Безупречно. Холодно. За дверью слышались торопливые шаги, взволнованные голоса подружек , смех отца Драко, Люциуса, звучавший как лёд, скользящий по стеклу. Через час она станет миссис Малфой. Гермионой Малфой. Это звучало как приговор и как вершина карьеры одновременно. Союз двух самых влиятельных магических семей нового, послевоенного мира. Рациональный, выгодный, правильный шаг. Почему же тогда пальцы, сжимавшие букет из лилий и орхидей, дрожали? Почему в горле стоял ком, а в груди была пустота, которую не мог заполнить даже гордый взгляд её родителей, уже сидящих в первом ряду? Воздух в гримёрной был густ от запаха лилий и тревоги. Гермиона стояла у зеркала, но не видела невесту в белом. Она видела девушку, которая пять лет назад, в этом же самом отеле «Плаза», но в другом номере, теряла рассудок и девственность в объятиях женщины, чьё имя сейчас значилось в списке гостей под скромным «тётя Белла». То был не роман. То была эпидемия. Пожар. Она, двадцатидвухлетняя выпускница, подающая надежды юристка Министерства, и она, сорокалетняя, опальная, но всё ещё опасная Беллатриса Лестрейндж, только что вышедшая под залог после войны. Их столкнули вместе на одном скучнейшем комитете по реформе магического права. Сначала были словесные дуэли — острые, блестящие, на грани грубости. Потом поздние рабочие вечера. Потом первый поцелуй в лифте, очень похожем на тот, что ждал её сейчас за дверью. Их тайный роман длился год. Год безумия. Встречи в заброшенных домах, поездки под чужими именами в Париж и Прагу, ночи, когда они спорили о магии до хрипоты, а потом занимались любовью до изнеможения. Беллатриса научила её не бояться своей тёмной стороны, своей ярости, своей власти. И Гермиона, в свою очередь, напомнила ей, что можно чувствовать что-то кроме ненависти. А потом всё закончилось. Однажды утром Беллатриса просто исчезла. Оставила записку: «Это ни к чему не приведёт. Ты заслуживаешь нормальной жизни. Забудь». И подпись — чёрная, размашистая «Б». Гермиона не забыла. Она сожгла записку, собрала осколки сердца и построила из них новую жизнь. Успешную. Блестящую. И абсолютно пустую. Пока не появился Драко. Драко Малфой — красивый, добрый, немного наивный, безумно в неё влюбленный и предложивший всё, чего хотело её рациональное, израненное «я»: стабильность, уважение, простую, не раздирающую душу любовь. И вот теперь, в платье за сто тысяч галлеонов, она должна была сделать последний шаг. Но ноги не шли. «Просто глотнуть воздуха», — убедила она себя и, подобрав тяжёлый шлейф, выскользнула в коридор. Лифт был пуст. Она вошла, и двери начали сходиться. В последний момент в проём впорхнула тёмная фигура. Двери захлопнулись. Гермиона обернулась. И мир остановился. Беллатриса. Не в чёрном, как тогда, в их последнюю ночь. В платье цвета бутылочного стекла, которое облегало каждую линию её всё ещё безупречной фигуры. Волосы, те самые чёрные бунтарские кудри, были убраны в строгую, но безумно сексуальную причёску. Она пахла тем же — дымом, дорогим коньяком и опасностью. Их взгляды встретились в зеркальной стене. Пять лет выдержки, пять лет построенной жизни рухнули в одно мгновение. Гермиона почувствовала, как по спине пробежали знакомые мурашки, а в груди что-то ёкнуло — больно и сладко. Беллатриса первой нарушила тишину. Её голос, тот самый, низкий, с лёгкой хрипотцей, прорезал пространство: — Поздравляю, золотушка. Ты выглядишь… как конфета в обёртке от «Твилфит и Таттинг». Драко всегда любил сладкое. Старое прозвище. Старая язвительность. От которых когда-то закипала кровь. Теперь же оно обожгло, как раскалённым железом. — Спасибо, — выдавила Гермиона, глядя на цифры лифта. — Вы тоже… не утратили изысканного чувства юмора. — О, я не шучу, — Беллатриса прислонилась к стене, достала тонкую сигарету и, щёлкнув пальцами, прикурила. Дым заклубился между ними. — Я искренне рада. Наконец-то ты получишь то, чего заслуживаешь. Прекрасный дом. Прекрасную фамилию. Прекрасного, скучного мужа, который будет целовать тебя в щёчку перед сном и спрашивать, как прошёл день в благотворительном комитете. — Драко не скучный, — автоматически возразила Гермиона, но протест прозвучал слабо. Потому что это была правда. Рядом с ураганом по имени Беллатриса любой казался скучным. Даже хороший человек. — Нет? — Беллатриса сделала шаг вперёд. Запах её духов и дыма ударил в ноздри, вызывая шквал воспоминаний: смятые шелка, пот на коже, её смех в темноте. — А ты помнишь, что такое «не скучно»? Помнишь, как мы спорили до трёх ночи о легитимности некромагии? А потом я прижала тебя к стене в той самой пражской гостинице, и ты кричала так, что, кажется, нас слышали на Карловом мосту? Это было скучно? Воспоминание. Прага. Четыре с половиной года назад. Они сбежали на уикенд. Номер с видом на старый город. Они только что вернулись с жаркого спора в магическом пабе, и адреналин ещё кипел в крови. Беллатриса, не снимая пальто, прижала её к двери. «Ты не права, — прошептала она, её губы были в сантиметре от губ Гермионы. — И ты это знаешь». «Докажи», — выдохнула Гермиона, и это был не вызов, а приглашение. Беллатриса доказала. Целым ночам, в течение которых магия, споры и страсть сливались воедино. Утром, на рассвете, глядя на её спящее лицо, Гермиона впервые подумала: «Это навсегда». Глупая, наивная. Лифт резко дёрнулся и замер. Свет мигнул и погас. Осталась лишь тусклая аварийная лампа, отбрасывающая дрожащие тени. Мотор замолчал. — Ирония, — тихо произнесла Беллатриса в темноте. Её сигарета светилась, как красный глаз. — Застряли. Буквально за час до твоего… триумфа. — Они починят, — пробормотала Гермиона, нажимая на бесполезную кнопку вызова. — Конечно. Но не сразу. — В темноте её голос звучал ближе, интимнее. — У нас есть время. В последний раз. Как в старые добрые дни. Только без… всего остального. Гермиона закрыла глаза. Темнота усугубляла всё. Она чувствовала её. Каждую молекулу её присутствия. — Зачем ты здесь? — спросила она, и её голос дрогнул. — Зачем ты пришла? Чтобы мучить меня? Наступила тишина. Потом — тихий звук, будто Беллатриса потушила сигарету. — Я пришла, чтобы отдать долг, — сказала она неожиданно просто. — Чтобы посмотреть тебе в глаза и сказать то, что не сказала тогда. — «Забудь»? — язвительно выдавила Гермиона. — Уже слышала. Повторение — мать учения? — Нет, — Беллатриса резко выдохнула. — Чтобы сказать «прости». И… чтобы спросить. Один последний раз. Ты счастлива? Вопрос, как нож, вошёл между рёбер. Простой. Прямой. И смертельный. — Я выхожу замуж за хорошего человека, — ответила она, уклоняясь. — Не о нём вопрос! — голос Беллатрисы прозвучал резко, срываясь. В нём впервые за все эти годы пробилась настоящая, неконтролируемая эмоция. — О тебе! Ты, которая разбила мне сердце в ту ночь в Министерстве, когда сказала, что любит меня! Ты, которая могла спорить со мной на равных! Ты счастлива в этой… этой пародии на жизнь? В этой роли куклы для выставки Малфоев? — Ты разбила моё сердце первой! — выкрикнула Гермиона, и всё выплеснулось наружу. Слёзы, которые она не проливала пять лет, хлынули потоком. — Ты бросила меня! Как какую-то… игрушку, которая надоела! Оставила одну с этой… этой дырой внутри! Ты не имеешь права спрашивать меня о счастье! В темноте что-то шевельнулось. Пальцы, тёплые и сильные, коснулись её щеки, смахнули слезу. — Я бросила тебя, потому что была трусихой, — прошептала Беллатриса. Её голос был прямо у уха, хриплый от сдерживаемых чувств. — Потому что видела, как на тебя смотрят. Видела, какую цену ты платишь за каждый наш секрет. Ты была молода, блестяща, у тебя было будущее. А я… я была тёмным пятном в твоей биографии. Проклятой Лестрейндж. Я думала, что убираюсь с твоего пути. Думала, что делаю как лучше. — А кто тебя просил?! — всхлипнула Гермиона, но уже не отстранялась от её прикосновения. Оно было как наркотик — запретный, губительный и единственно желанный. — Я сама могла решать! Я любила тебя! А ты… ты просто сбежала! — Я знаю, — просто сказала Беллатриса. Её рука скользнула на её шею, большой палец проводил по линии челюсти. — И это была самая большая ошибка в моей жизни. Больше, чем служба у Непобедимого. Потому что он отнял у меня годы. А ты… ты забрала покой. Навсегда. Гермиона замерла. Эти слова… она ждала их пять лет. Мечтала о них в самых безумных фантазиях. И теперь, услышав, не чувствовала триумфа. Только ещё боль боль. — Слишком поздно, — прошептала она. — Всё кончено. Я выхожу замуж. — Ещё нет, — Беллатриса придвинулась ещё ближе. Их лбы почти соприкоснулись в темноте. Гермиона чувствовала её дыхание, ощущала знакомое электричество, бегущее между их телами. — Ты ещё не сказала «да». И пока этот проклятый ящик не двинется, ты — моя. Как тогда. Скажи, что не чувствуешь того же. Скажи, что забыла. И она не могла солгать. Не здесь. Не в этой темноте, где время остановилось, и прошлое встало перед ней во весь рост. — Я ненавижу тебя, — прошептала она, но это была ложь, и они обе знали это. — За то, что ты сделала. За то, что ты заставляешь меня чувствовать сейчас. — А что ты чувствуешь? — настаивала Беллатриса, и её губы коснулись уголка её рта. Лёгкое, мимолётное прикосновение, от которого всё внутри вспыхнуло. — Скажи. — То же, что и всегда, — сдалась Гермиона. И это была правда. Пожар. Землетрясение. Безумие. — Я тебя хочу. Даже сейчас. Даже после всего. С глухим стоном, в котором смешались боль, отчаяние и та самая, непобеждённая страсть, Беллатриса захватила её губы своим ртом. Это не был нежный поцелуй примирения. Это было падение. Капитуляция. Воссоединение. В нём были все невысказанные слова, все одинокие ночи, вся ярость и вся тоска. Гермиона ответила с той же силой, вцепившись в её волосы, притягивая её ближе, забыв о платье, о свадьбе, о всём мире за стенами лифта. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, слёзы текли по лицу Гермионы снова, но теперь это были слёзы облегчения. — Я не могу… я не могу это сделать, — прошептала она. — Не могу выйти за него. Не после этого. — Тогда не выходи, — Беллатриса говорила быстро, её слова были горячими и влажными у неё на губах. — Дай мне шанс. Один шанс всё исправить. Мы сбежим. Сейчас. Прямо из этого лифта, как только он откроется. Я всё брошу. Ты всё бросишь. И начнём заново. Без ошибок. Без страха. Просто мы. Это было безумие. Социальное, финансовое, эмоциональное самоубийство. И единственное, что имело смысл за последние пять лет. — Дай мне шанс, — повторила Гермиона, целуя её снова, с новой, отчаянной надеждой. — Я отменю свадьбу. Я всё отменю. — Не «отменю», — Беллатриса улыбнулась в поцелуе, и это была её первая настоящая улыбка за вечер — дикая, свободная, безумная. — «Сбежим». Да, золотушка моя. Да, чёрт возьми. Сбежим. Всё заново. Они стояли, обнявшись в темноте, их сердца бились в унисон, строя планы побега, когда мир за пределами их металлической капсулы перестал существовать. И в этот момент лифт дёрнулся. Свет вспыхнул, ослепительно яркий. Мотор загудел. Цифры над дверью ожили. Реальность ворвалась обратно с грохотом. Двери разъехались. В проёме, залитый светом коридора, окружённый администраторами и службой безопасности, стоял Драко Малфой. Белый как полотно, но улыбающийся облегчённой улыбкой. — Гермиона! Боже, ты в порядке? Мы так волновались! Он шагнул вперёз, не замечая, не желая замечать, как они отпрыгнули друг от друга, как выровняли одежду, как на лицах у них застыли маски. Он видел только свою невесту. — Я… да, я в порядке, — голос Гермионы прозвучал хрипло. Она искала взгляд Беллатрисы, но та уже стояла в тени, её лицо было непроницаемым, лишь в глазах тлели последние угольки надежды. «Выбирай», — словно говорили они. Драко взял её за руки, его пальцы были тёплыми и мягкими. — Все ждут, любовь моя. Ты готова? Он поцеловал её в лоб — нежно, почтительно. И в этом поцелуе не было огня Беллатрисы. Не было безумия. Не было риска. Была только безопасность. Тихое, предсказуемое, скучное затишье. Гермиона посмотрела на него. На его добрые, преданные глаза. На человека, который никогда не бросит её, не ранит, не заставит плакать от безысходной страсти. Который предлагал не ад и не рай, а просто… хорошую жизнь. А потом её взгляд снова нашёл Беллатрису. Ту самую, предложившую ад, рай и всё, что между ними. И женщина в зелёном платье медленно, почти незаметно, покачала головой. Не «нет». А «не надо». Её взгляд говорил: «Я понимаю. И прощаю». И Гермиона сломалась. Не от страсти. От усталости. От страха перед тем безумием, что ждало её с Беллатрисой. От понимания, что однажды она снова проснётся одна, с разбитым сердцем и новой запиской на подушке. Она сделала глубокий, предательский вдох и повернулась к Драко. — Да, — сказала она. Голос был твёрдым. Пустым. — Я готова. Улыбка Драко озарила всё вокруг. Он обнял её за плечи и повёл из лифта, в свет, к ожидавшим гостям, к её будущему. Гермиона не оглядывалась. Она знала, что увидит: пустой лифт и женщину, которая навсегда останется её самой большой победой и самым сокрушительным поражением. Церемония прошла как в тумане. Она произнесла «да». Обменялась кольцами. Драко поцеловал её — счастливый, не подозревающий, что её губы всего пять минут назад целовали другую. Аплодисменты. Улыбки. Слёзы счастья её матери. И когда они шли по проходу как муж и жена, Гермиона позволила себе один, последний, краденый взгляд туда, где сидела семья Малфоев. Стул, отведённый для «тёти Беллы», был пуст. Она ушла. Не дождавшись конца. Не попрощавшись. Как и тогда, пять лет назад. Гермиона повернулась к своему мужу, улыбнулась ему той самой, идеальной улыбкой невесты и сделала шаг в свою новую, правильную, безопасную жизнь. А где-то глубоко внутри, в потайном уголке души, который теперь навсегда будет закрыт, тихо звучал эхом поцелуй в тёмном лифте и шёпот: «Сбежим. Всё заново». Но было уже слишком поздно. Она выбрала не безумие. Она выбрала покой. И теперь ей предстояло жить с этим выбором. Каждый день. До конца своих дней.