Мяу, Сириус

Дни текли медленно. Кира лежала на своём диване у холодного камина, и её мир состоял из смены света в высоких окнах, скрипа половиц и запахов зелий. В теле все еще жила слабость, но не та болезненная, что сковывала после проклятия, а иная глубокая липкая утомленность — след тотального истощения магического ядра. Приступов любопытства больше не случалось — казалось, за одно путешествие по пролету лестницы она израсходовала весь свой запас кошачьей любознательности. Так что теперь перемещение происходило исключительно между малой гостиной, кухней и библиотекой, и часто — на услужливо подставленных руках. Резкие движения и прыжки все еще вызывали острые боли в ребрах.  Об обратном превращении не могло быть и речи, и большую часть времени её человеческое сознание плавало в кошачьем теле, как в густом сиропе: мысли приходили медленно, образами и ощущениями, лишенными сложных построений. Но чувства оставались. И одно из них крепло с каждым днем. Сириус. Он был константой в этих днях, что сливались один с другим. Его запах, состоявший из смеси табачного дыма, старой кожи, пряной травы (можжевельник? полынь?) и чего-то неуловимого, чистого, пробивавшегося сквозь всё, стал для неё компасом. Она знала его шаги: тяжелые, уверенные или с легкой хромотой, если он устал. Знаком был звук его голоса: низкий бархат, когда он бормотал что-то себе под нос; мрачная сталь, когда спорил с Римусом или разговаривал с портретами; и редкая, хриплая теплота, которая появлялась, казалось, только для неё. Эта мысль приходила к ней не словами, а волной чистого, животного одобрения. Его силуэт ловил ее взгляд дольше, чем требовалось для легкого узнавания, а спина выгибалась под ладонью раньше, чем успевала оформиться осознанная мысль.  ​ Сейчас он сидел в кресле напротив, откинув голову на спинку. Веки полуприкрыты, но кошка чувствовала — не спит. Напротив, казался натянутым, как струна. В его руке бессильно свисала палочка, другая лежала на подлокотнике и пальцы слегка постукивали по дереву нервным, прерывистым ритмом. ​ В тридцать пять лет Сириус Блэк сохранил черные волосы, густые, чуть вьющиеся. Сейчас они падали на лоб и касались воротника простой темной рубашки, которую он не менял с момента, как она впервые его увидела. Лицо, с резкими, благородными чертами, было бледным, но не изможденным в отличие другого мужчины, которого звали Римусом. И лишь на висках, в темной массе, пробивались редкие седые нити — следы напряжения, бессонных ночей и груза ответственности.  ​ Мужские пальцы вновь отбили нервную дробь. Он ненавидел это место — в этом кошка не сомневалась. За те несколько дней, что она провела, балансируя между долгим, поглощающим сном и редкими вспышками ясности, она заметила остервенение, с которым Блэк выбрасывал очередные «драгоценные находки» из самых пыльных углов, и не могла не услышать надрывные вопли домового эльфа, проклинающего все, что касалось его хозяина. После — к надрывному вою домовика присоединялся другой голос, женский и высокий, и тогда Сириус, чертыхаясь на все, бежал куда-то в низ по лестнице, чтобы взмахом палочки заставить неизвестную женщину замолчать.  ​ Он замечал. Замечал, когда дрожь пробегала по маленькому тельцу, и накидывал край пледа. Замечал, когда она вздрагивала от судорог во сне, и его рука, будто сама собой, ложилась на её бок, согревая и успокаивая. Он разговаривал с ней — тихо, осознанно, будто верил, что она понимает или, возможно, просто нашел собеседника, который готов слушать — говорил о своих опасениях, о раздражении на какого-то Снейпа, и иногда, очень редко, о смутных воспоминаниях о человеке по имени Джеймс.  ​ Сириус вздохнул и открыл глаза. Его взгляд, серо-стальной, встретился с её пристальным. Он не улыбнулся, но что-то в его выражении смягчилось. — Что уставилась, пушистик? — пробормотал он. — Видишь привидение? Его тень накрыла её, и она ощутила привычный прилив тепла. Сириус сел на край дивана, положил руку ей на голову, и кошка тут же слегка потерлась о нее. Её мысли текли просто: Сильный. Теплый. Пахнет безопасностью. Мой. — Скоро тут будет не до нас с тобой, — сказал он тихо, глядя куда-то в стену. — Придут люди. Будут говорить о войне. О смерти, опасности. Они-то лучше всех знают. Я опять буду спорить, — его пальцы слегка пошевелились в её шерсти. — А ты… ты будешь сидеть тут, такая тихая. И слушать. И никому не расскажешь. Она потёрлась щекой о его запястье, и мурлыканье зародилось где-то глубоко внутри, громкое, безостановочное, вибрирующее. Сириус посмотрел на неё, и на его губах, наконец, дрогнуло подобие улыбки. Не той, язвительной, что он чаще показывал миру, а настоящей, усталой и мягкой. — Да, — просто сказал он. — Я знаю. ​ Прошло еще несколько дней, отрывной календарь обозначил «субботу». В тот день, впервые за все дни в камине библиотеки, наконец-то, потрескивали дрова — Сириус, устав от вездесущего холода, нарушил одно из своих же правил и развёл огонь. Пламя горело ровным, оранжевым светом с редкими зелеными всполохами магии, отбрасывая причудливые тени на стены с книгами в кожаных переплетах. Его глаза скользили по строчкам очередной книги по защитным чарам, но мысли были далеко — на следующей неделе. Сегодня, в обед, Дамблдор, хоть и с неохотой, согласился сменить наблюдающего на площади Гриммо — из давних соображений безопасности, в штаб-квартире Ордена Феникса всегда должен был кто-то быть. На случай опасности, атаки или помощи. «Я понимаю, что ты задыхаешься здесь, Сириус», — сказал старый волшебник, и Сириус почти что огрызнулся, но сдержался. Перспектива вернуться домой заставляла кровь бежать быстрее. Вернуться. В квартиру над маггловским книжным магазином… там пахло кофе, старыми книгами, драконьим табаком и еще сотней мелочей, бывших его собственной жизнью, а не тленом Блэков. ​ Его раздумья прервало лёгкое движение на периферии зрения. Из сумрака за кругом света выплыла чёрная тень. Кошка. Она двигалась к нему неторопливо, молча, её синие глаза отражали огонь камина двумя холодными искорками. Подойдя к креслу, она остановилась, посмотрела на него снизу вверх, оценивающе. Потом, без малейшего сомнения, мягко прыгнула ему на колени. Сириус выдохнул от неожиданности — книга приподнялась, чуть не соскользнув. Она устроилась, повернувшись к нему, уперлась передними лапками прямо в грудь и коготки слабо, едва ощутимо зацепили ткань. Потянулась. И начала тереться головой, щекой, о его подбородок. Шерсть была шелковистой и пахла чем-то неуловимо сладким — возможно, остатками сливок с ужина. Сириус замер на мгновение, затем тихо, сдавленно рассмеялся.  — Вот наглость, — хмыкнул он, но рука его уже поднялась, сама собой, и легла ей на спину, следуя изгибу позвоночника. — Устраиваешься поудобнее, да? Никакого уважения к старшим. Зелье, кажется, подействовало (последние несколько дней он на свой страх и риск увеличил долю отвара в пропорции) — его новая питомица все чаще самостоятельно перемещалась по дому, и все реже хрипела при попытке мяукать.  Сейчас кошка мурлыкала. Звук был не просто громким, а каким-то… победным. Гулким, как моторчик, вибрирующим у него под ладонью и отдающимся эхом в его собственной груди, где лапки её продолжали ритмично переминаться. Он смотрел на неё, на её закрытые от удовольствия глаза, доверчиво поднятую мордочку. — Удивительно, — это прозвучало больше как мысль вслух, чем обращение к ней. — Перенесла Круциатус меньше двух недель назад. А ты… ты уже мурлыкаешь, как паровоз. Как будто это была не пытка, а просто досадное недоразумение.  Его пальцы углубились в шерсть у основания ушей, найдя то самое магическое место. Она прижала уши, закинула голову ещё дальше, и мурлыканье перешло в восторженный, хрипловатый трель. — Животные, что ли, проще переносят? Или ты просто необыкновенно упрямая? Но в голосе не было вопроса. Была теплая ирония и странное, смутное восхищение, будто он действительно видел в худом черном комочке какое-то жутко упрямое существо, отказавшееся быть сломленным. Мысль, которая зрела в нём последние дни, наконец оформилась в твёрдое намерение. Рука, гладившая кошку, на мгновение замерла. — Слушай, — сказал он тихо. — На следующей неделе я наконец ухожу отсюда. В свой дом. Там… там нет портретов, которые орут гадости. Нет Кричера. Там просто… тихо. И окна большие. Солнца много. Сириус сделал паузу, наблюдая, как её уши слегка поворачиваются, улавливая каждый звук. — Так вот. Пойдешь со мной? — он произнёс это не как вопрос, но в интонации сквозила лёгкая неуверенность, будто кошка действительно могла отказаться и в знак протеста спрятаться где-нибудь за шторой у портрета Вальбурги Блэк. — Будет тебе отдельное место у окна. И еда, какая захочешь. И никто тебя не тронет за исследование лестницы. Кошка, кажется, поняла суть. Или — что более вероятно — почувствовала изменение в его настроении. Она перестала тереться, опустилась на все четыре лапы у него на коленях, подняла голову и посмотрела прямо в глаза. Её синий взгляд был ясным, внимательным, почти человеческим в своей сосредоточенности. Потом она медленно, очень выразительно, ткнулась холодным носом в его подбородок, как бы ставя печать одобрения. И снова улеглась, свернувшись клубком прямо на раскрытой книге, заглушая древние заклинания своим громким, безостановочным мурлыканьем. Сириус еще несколько секунд просто смотрел на этот чёрный, мурчащий комок, решивший, что трактат о магической защите — лучшая лежанка из всех возможных. И на его губах, в уголках, которые давно отвыкли от этого выражения, застыла настоящая, спокойная улыбка. Не усмешка, не оскал, а именно улыбка. Он снова положил руку на неё, чувствуя, как вибрация мурлыканья проходит сквозь ладонь и дальше, глубже, слегка размывая острые грани одиночества, что он носил в себе. — Значит… договорились.

***​

Последний день «вахты» Сириус проводил в приподнятом настроении с самого утра. Его не трогало ни ворчание Кричера, которому вновь было приказано скрыться на верхних этажах, ни презрительное шипение с портеров. Полдень застрял где-то между серым небом за окнами Гриммо 12 и вечными сумерками его интерьеров. Однако в кухне царила иллюзия жизни: Римус, с лицом, чуть менее отмеченным усталостью после удачной вылазки в маггловский супермаркет, разложил на большом столе добычу: свежий хлеб с хрустящей корочкой, несколько сортов сыра, пряную ветчину, горчицу в стеклянной банке и, как главный трофей, две упаковки шоколадных лягушек. — Полагаю, даже в осаде нужно иногда делать передышку, — сказал он, снимая плащ и разливая по кружкам крепкий, дымящийся чай. Запах еды, простой и сытной, вступил в неравную, но яростную борьбу с запахами тлена и пыли. Сириус, сидевший на краю стола и до этого мрачно наблюдавший за приготовлениями, наконец оторвал взгляд от стены. Уголок его рта дернулся. — Ты выглядишь так, будто только что победил дракона, а не отстоял очередь у кассы, — проворчал он, но рука его уже потянулась к хлебу. Он отломил кусок, жевал с видом человека, заново открывающего для себя простые радости. — Слава Мерлину, нормальный хлеб… настоящий. Не тот кирпич, который Кричер подсовывает. — Именно, — Римус улыбнулся, садясь напротив. Какое-то время они просто ели молча, а пустоту заполнили простые звуки: хруст ломающейся хрустящей корочки, мягкий чмок зачерпываемой горчицы и звон ножей о тарелки.  Когда основная волна голода утихла, Римус с церемонным видом отодвинул тарелку и взял одну из упаковок с лягушками. — А теперь, — объявил он с легкой театральностью, — десерт. На удачу. Сириус фыркнул, но глаза заблестели. Он взял вторую упаковку, медленно, почти с почтением развернул шелестящую фольгу. Из неё выпрыгнула шоколадная лягушка с блестящими карамельными глазами. Она совершила один неуверенный прыжок по дереву стола прямо к центру, где и замерла, превращаясь в обычную, пусть и изысканную, конфету. В упаковке лежала карточка.  — Кто там? — спросил Римус, разворачивая свою. — У меня, кажется, снова Дамблдор. Уже седьмой. — Гриндевальд, — Сириус брезгливо поморщился и швырнул карточку на стол. — Какая ирония. Шоколадный Гриндевальд. Хочешь? Можешь коллекционировать тиранов. Римус лишь покачал головой, откусывая лягушке шоколадную голову. Сириус потянулся к своей конфете. Его пальцы уже почти сомкнулись на тёмном, глянцевом бочке шоколада, когда из-под стола возникла чёрная тень. Все случилось стремительно, безупречно и совершенно беззвучно.  Острая мордочка с синим, сфокусированным взглядом мелькнула в воздухе. Маленькие челюсти сомкнулись на шоколадной лягушке с глухим, хрустящим хрум. И прежде чем Сириус успел моргнуть, его десерт исчез, а на краю стола, в грациозной, отстранённой позе, сидела кошка. Из её пасти торчали шоколадные задние лапки, ровно половина конфеты. Вторая половина, судя по активному движению челюстей, уже исчезала в нутре. Наступила секунда полной, гробовой тишины. Сириус застыл с вытянутой рукой, его брови поползли вверх. Римус замер с куском шоколада на полпути ко рту. Кошка же оглядела их и, не выпуская добычи, издала звук. Не мяуканье, а нечто вроде короткого, победного треля, который явно означал: Моё! Сириус медленно опустил руку. Искреннее изумление сначала сменилось возмущением, затем — пониманием всей комичности ситуации, и наконец, по его лицу поползла широкая, безудержная улыбка. Он откинул голову назад и хрипло рассмеялся.  — Вот… вот бессовестная! — выдохнул он сквозь смех. — Я… я её выхаживаю, лелею, а она… она у меня из-под носа лягушку ворует! Шоколадную! Гриндевальда! Римус, наблюдая за ним, сначала просто улыбался, но заразительный хохот Сириуса оказался сильнее. Скоро и он тихо, искренне смеялся, потирая переносицу. — Кажется, — Люпин едва выговаривал слова сквозь смех, — у тебя на попечении не кошка, а настоящий налётчик с Большой Дороги. Ну или, как минимум, завсегдатайка Кабаньей Головы.  Кошка между тем, не обращая внимания на людской смех, доела остатки шоколада. Тщательно вылизала лапу, провела ею по мордочке в явно довольном жесте и, спрыгнув со стола, удалилась под него же. Её хвост был высоко поднят, кончик едва заметно подрагивал от самодовольства. Сириус, всё ещё давясь смехом, вытер слёзы с углов глаз. — Представляешь, — фыркнул он, — она съела Гриндевальда. Надеюсь, он ей несварение не устроит. А то придётся зельеварение вспоминать. — Судя по её виду, — улыбнулся Римус, — пищеварение у неё железное. И вкус отменный.  Сириус посмотрел под стол, где в полумраке виднелись два синих, теперь совершенно довольных огонька. — Ну что ж, — пробормотал он, подбирая брошенную карточку с Гриндевальдом и засовывая её в карман. — Урок усвоен. В следующий раз буду есть быстрее.