Мяу, Сириус

Приказ Римуса, произнесённый спокойно, но с железной интонацией, подействовал на рыдающего эльфа как ушат ледяной воды. Тики вздрогнул, его вопли сменились всхлипами, и он, всё ещё на коленях, бросил панический взгляд на разлитый чай и осколки. — Т-тики всё уберёт! Всё! Сейчас же! — запищал он, и в его голосе снова появилась знакомая, почти маниакальная энергия. Он щёлкнул пальцами. Осколки поднялись в воздух и слиплись в целые чашки, чай втянулся обратно в чайник, а лужи исчезли. Через секунду на столе стоял новый, безупречно сервированный поднос. — Чай будет готов через минуту! Тики принесёт лучшие листья! — И сыр, — добавил Сириус, не отрывая взгляда от Киры. Его пальцы всё ещё водили по её спине, и он чувствовал, как её мышцы напряглись при упоминании эльфа. — Для… госпожи. Тот, что с тмином. Кира на это тихо заурчала — из груди вырвался глубокий, вибрирующий звук, полный явной, тройной благодарности (за сыр, за защиту, за то, что он не отдал её на растерзание вопросам), что Сириус не удержался и улыбнулся уголком губ. Она ткнулась холодным, влажным носом в его щеку, оставляя на коже короткое, но красноречивое ощущение близости. Спасибо. Тики, услышав просьбу, вспыхнул таким рвением, что, казалось, вот-вот взорвётся. — Сыр! Для госпожи! С тмином! Только самый лучший! — Он исчез с тихим хлопком и вернулся через мгновение с маленькой фарфоровой тарелочкой, на которой лежал аккуратный кусочек выдержанного сыра с зёрнами тмина. Он с благоговением поставил её перед Сириусом, но его глаза не отрывались от Киры. ​ Гермиона наконец нашла голос, но он звучал сбито и растерянно. — Что… о чем он говорит? Это же просто кошка Сириуса.  Римус, не отрывая взгляда от Киры, произнёс тихо, но так, что все услышали: — Кажется, не просто кошка, Гермиона. Кажется, наш потерянный эльф только что нашёл своего настоящего хозяина. Или, вернее сказать, хозяйку. ​ Люпин махнул рукой, и стулья тихо подъехали к столу. Он, Сириус (с Кирой на коленях теперь, чтобы ей было удобнее есть) и остолбеневшая Гермиона сели. Молли Уизли, поняв, что дело принимает серьёзный оборот, шикнула на детей, чтобы те не шумели, оставшись сама в качестве молчаливого наблюдателя. — Так, Тики, — начал Римус, когда эльф, наконец, замер, дрожа от ожидания, у края стола. — Успокойся. И расскажи всё по порядку. Кто твоя госпожа? И что случилось? Тики глубоко вздохнул, обхватив свои огромные уши руками, как бы удерживая себя от новой истерики. — Тики… Тики служит благороднейшему дому, — начал он, медленно покачиваясь взад-вперед. В его скрипучем голосе зазвучала странная, почти горделивая нота. — Дому Айхенвальд. Из Германии.  При имени «Айхенвальд» Кира, до этого сосредоточенно уничтожавшая сыр, подняла голову. Её уши навострились. В синих глазах промелькнуло что-то вроде… узнавания? Признания? Сириус заметил это и прижал её чуть сильнее. — Тики был личным эльфом юной госпожи, — продолжил эльф, и его голос стал нежным, полным обожания, на что Гермиона лишь сильнее нахмурилась, скрестив руки на груди.  — С самого её детства. Госпожа Ки-и-ира. — он произнёс имя с почтительным растягиванием гласных. — Умная. Добрая. Лучшая хозяйка! Лучшая из волшебниц! И… и анимаг, — он бросил быстрый, почти извиняющийся взгляд на Киру, будто выдавая государственную тайну. Римус и Сириус обменялись взглядами. — То есть твоя хозяйка исчезла, оставив тебя одного? — Гермиона кинула взгляд на кошку, которая теперь вылизывала лапку,— и ты считаешь это… заботой?  ​ Тики вздрогнул, словно его ударили, но Римус предупреждающе поднял ладонь, призывая сделать вдох и послушать. — Продолжай, Тики. ​ — Полгода назад, — голос эльфа задрожал, — госпожа уехала. В Лондон. По делам. По важным делам. У неё была квартира здесь. Она сказала Тики остаться дома, с другими эльфами. Присматривать за семейной библиотекой. Но… но Тики волновался. Госпожа обещала вернуться через месяц или два. Но шло время и госпожи не было, а господин не верил, что что-то случилось! Он говорил: «Кира всегда так делает», «Кира просто увлеклась». А Тики чувствовал! — эльф зашмыгал носом. — Тики ослушался. Приехал сюда. Нашёл квартиру госпожи. Там… там были вещи, но не было никого. И… пахло злой магией. И страхом. Он замолчал, содрогаясь. Сириус почувствовал, как под его ладонью Кира замерла. — Тики искал везде. Хотел расспрашивать, но… Но госпожа всегда говорила: нужно быть тихим, не привлекать внимания, — он снова посмотрел на Киру, и в его взгляде была бездонная тоска. — И вот сегодня… Тики почувствовал. Тики не поверил! — его голос снова начал взвизгивать от эмоций, но он сжал себя за уши, чтобы не расплакаться. — Он нашел госпожу! Но она… она… О, моя бедная госпожа! Что они с вами сделали? Тики снова повалился на пол, но теперь уже не в истерике, а в тихом, безутешном рыдании.  — Это все равно не отменяет факта эксплуатации, — голос Гермионы звучал без прежней огненной уверенности, лишь с упрямым, немного отчаянным желанием держаться за свои принципы. — Личный эльф с детства… Это классическое лишение выбора! Даже, если она была добра. — Грейнджер, — Сириус устало вздохнул, — ты же слышала его. Он искал свою… госпожу, ослушавшись приказа. Это не поведение раба, запуганного хозяйской волей, это преданность. Забота, в каком-то смысле.  — Но система…  — Система, — мягко перебил Римус, — которую ты справедливо ненавидишь, сложна, Гермиона. Она создает и уродливые отношения как с Кричером, и... вот такие. Где привязанность — не фигура речи, а настоящая, болезненная связь. Отрицать её — значит отрицать его боль. И его потерю. Его голос его звучал устало, но с той учительской логикой, которая всегда обескураживала Гермиону больше любого крика. — Он плачет не от жестокости своей хозяйки, а от того, что чуть не потерял и не смог её защитить. Разве это не самая страшная форма насилия — отнять у кого-то того, за кого он готов отдать всё, даже собственное благополучие? ​ На кухне снова стало тихо.  Сириус смотрел на чёрную кошку у себя на коленях. Кира. Кира Айхенвальд. Немецкая чистокровная волшебница. Семейный эльф, искавший её несколько месяцев. Неизвестные враги. Он наклонился, его губы почти коснулись острого настороженного уха. — Ну что, госпожа Айхенвальд, — прошептал он так тихо, что слышала только она. — Кажется, у вас появился слуга. И куча вопросов. Кира открыла глаза, и тихо почти по-человечески вздохнула. Она ткнулась головой в его ладонь, а потом посмотрела на рыдающего Тики и тихо, но властно мяукнула. Один раз. Тики мгновенно замолк и поднял голову, полный надежды. После того, как эльф, получив одобрительный взгляд от Киры, удалился в угол кухни, чтобы в сотый раз вытереть уже сияющий пол, на пару минут вновь наступила тяжёлая, задумчивая тишина. Гермиона всё ещё сидела скрестив руки, её губы были плотно сжаты, а взгляд метался между Сириусом, Римусом и жалкой фигуркой эльфа в углу. Она явно переваривала крах своего локального крестового похода, но сдаваться не собиралась. Рон попытался тихо прокомментировать любовь Гермионы к насильственным освобождениям и тут же едва успел увернуться от подзатыльника. Римус первым нарушил молчание. Он отодвинул пустую чашку и взглянул на Сириуса. — Что будем делать с ним?  — Отослать обратно в Германию, — мрачно предположил Сириус. Последнее, чего ему хотелось, — это ещё один источник хаоса, да ещё связанный с такой очевидной опасностью. Кира лежала у него на коленях, но её уши были приподняты, она слушала. — И он тут же отправится на новые поиски или сойдёт с ума от горя, — возразил Римус. — Его связь с ней, — он указал на Киру, — очевидна и сильна. Для такого привязаннного эльфа потерять хозяина — хуже смерти. А найти и снова потерять… — он пожал плечами. — Это будет жестоко. И нерационально. Он может натворить глупостей, привлечь внимание. — Так что? Оставить его здесь, в Гриммо? — Сириус поморщился. — С Кричером под одной крышей? Они друг друга сожрут. Или устроят соревнование по самой душераздирающей истерике. — Нет, — Римус покачал головой. Тонкий, почти незаметный луч дневного солнца пробился сквозь грязное окно и упал на его усталое лицо. — Его место — с ней. — Он посмотрел прямо на Сириуса. — Тебе стоит забрать его к себе. Сириус уставился на него, как на сумасшедшего. — Ты шутишь? Ко мне? Ещё один вечно ноющий обитатель? У меня уже есть один, — он потрепал Киру за ухом, и она мурлыкнула в ответ. — Именно, — настаивал Римус, и в его глазах загорелся тот самый, редкий огонёк практической хитрости. — У тебя есть она. А он — её эльф. Его предназначение — служить ей. Сейчас она не может приказывать ему по-человечески, но он понимает. И для него величайшим счастьем будет не свобода, — тут он бросил взгляд на Гермиону, которая нахмурилась, — а возможность выполнять свои обязанности. Убирать. Готовить. Приносить ей ту самую утку и сыр с тмином. Следить, чтобы в миске всегда была свежая вода. При этих словах Тики встрепенулся в углу и издал сдавленный, восторженный писк. Идея явно находила у него полнейший отклик. — Посмотри на него, — тихо сказал Римус. — Он сходит с ума от бездействия и беспокойства здесь. Дай ему работу. Дай ему смысл. Он будет вылизывать твою квартиру до блеска, пока ты спишь. Будет охранять её, когда тебя нет. Он — живая сигнализация, привязанная к ней. И, что немаловажно, — Римус чуть склонился вперёд, — он знает её. Знает её прошлое, её семью, её магию. Он может стать бесценным источником информации. Или, по крайней мере, тем, кто поможет ей восстановиться. Сириус молча обдумывал его слова. Всё это имело чудовищный смысл. Отдавать эльфа обратно было опасно. Оставлять здесь — создавать конфликт. А взять его к себе… Да, это означало конец приватности. Но это также означало дополнительную защиту для Киры. И, как ни цинично это звучало, бесплатную прислугу. Его квартира, честно говоря, могла бы стать и почище. — И дома у тебя станет поприличнее, — как будто прочитав его мысли, добавил Римус с лёгкой усмешкой. — Разве не приятно будет возвращаться в сияющую чистотой квартиру, где пахнет свежей выпечкой, а не пылью? На этом моменте Гермиона не выдержала. Она вскочила, её лицо пылало. — Вы не можете быть серьёзны! Это… это порабощение! Вы пользуетесь его рабской психологией! Он должен захотеть быть свободным, а не… не резать сыр! Тики, услышав это, снова зашмыгал и спрятался за ведро. — Видите? — трагически воскликнула Гермиона. — Он боится даже слова! — Он боится освобождения, Грейнджер, — устало поправил её Римус. — Это разные вещи. Ты хочешь сделать его счастливым по-своему. Но он — семейный эльф, его хозяйка здесь, а где-то в Германии еще штат таких же эльфов под руководством чистокровной семьи, о которой мы ничего не знаем. И что-то мне подсказывает, что скорее всего… они будут не рады, если мы проведем пару освободительных экспериментов над их домовиком. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Вся её логика разбивалась о простой факт: Тики действительно хотел быть здесь. Хотел служить. И проблемы от его освобождения действительно могли быть больше, чем просто очередная истерика. Сириус вздохнул, посмотрел на Киру. Она смотрела на него своими синими глазами, и в её взгляде он прочитал не приказ, а… вопрос. И надежду. Она, кажется, внимательно слушала весь разговор, и идея иметь рядом своего верного эльфа — того, кто знает её настоящую — явно не была ей неприятна. — Ладно, — сдался Сириус, махнув рукой. — Чёрт с тобой, Римус. Пусть тащится ко мне. Но предупреждаю, — он повысил голос, глядя в угол, где дрожал Тики, — ни одной истерики. Ни одного битья головой об пол. Ты там убираешь, готовишь, следишь за… за госпожой, когда меня нет. И всё. Понял? Тики выскочил из-за ведра. На его морщинистом лице сияла такая чистая, безоговорочная радость, что даже у Сириуса ёкнуло сердце. — Понял! Тики понял! Тики будет самым тихим, самым полезным эльфом! Он будет ухаживать за госпожой! Он приготовит лучшую утку! Он вытрет каждую пылинку! О, спасибо, добрый господин! Спасибо! Он снова повалился ниц, но на этот раз не рыдая, а бормоча благодарности. Гермиона смотрела на эту сцену, и на её лице была написана полная капитуляция перед иррациональностью волшебного мира.  ​

***

​ Дни в квартире Сириуса после появления Тики обрели новый, почти сюрреалистичный ритм. Домовой эльф, словно выпущенный на волю механизм, носился по комнатам, вытирая, чистя, полируя. Воздух теперь пах не застоявшимся на столе чаем и изредка табаком, а лимонным воском, свежей выпечкой и ароматными травами из рагу, которые эльф готовил с благоговейным усердием. Сириус сначала ворчал, но быстро смирился: завтрак, появляющийся на столе как по волшебству, и идеально выглаженные рубашки имели удивительное свойство усмирять бунтарский дух. ​ Но главные изменения касались не чистоты, а её. Киры. Однажды утром Сириус сидел за столом, разбирая почту — счета, шифровки от Ордена, письмо от крестника. Кира, наблюдавшая за ним с подоконника, спрыгнула, подошла к его стулу и, встав на задние лапы, тронула лапкой колено. Он взглянул на неё, отвлечённо. — Что, пушистик? Она посмотрела на него своими синими, слишком умными глазами, потом медленно, осторожно, как будто совершая что-то очень важное, запрыгнула на колени, поднялась выше и лизнула его в подбородок. Касание было таким же быстрым и лёгким, как тогда, когда она лизнула его в нос, но на этот раз в нём не было паники и последующего бегства. Была… преднамеренность. И снова — лёгкая, едва уловимая смущённость. Она тут же опустилась на все четыре лапы и убежала под стол, как будто давая ему время осознать этот жест. Спасибо. За всё. За то, что ты здесь. Сириус замер, почувствовав странное тепло, разлившееся от того места, которого коснулся её шершавый язык. Он улыбнулся, продолжил читать письмо, но уже не так хмуро. ​ Потом был случай с сыром. Тики, стремясь угодить «госпоже», каждый день приносил на закуску новый сорт. Однажды это был кремовый сыр с грецкими орехами и мёдом. Кира, попробовав кусочек, издала одобрительное урчание. А потом, вместо того чтобы доесть всё сама, она осторожно отодвинула тарелку к краю стола, где сидел Сириус, и ткнула носом в край блюдца, глядя на него. Попробуй. Это невероятно. Я делюсь с тобой. — Для меня? — удивился он. — Спасибо, королева. Он отломил кусочек. Сыр действительно был божественным. Кира наблюдала за его реакцией, и когда он кивнул с одобрением, замурлыкала громко и самодовольно, как хозяйка, чей обед оценили по достоинству.  ​ А однажды ночью, когда за ним в очередной раз пришли кошмары о прошлом, Сириус проснулся в холодном поту и с гулко бьющимся сердцем. И тут же почувствовал тепло у себя на груди — Кира не спала. Она сидела, положив лапки на обнаженную грудь, поверх старой татуировки созвездия, и смотрела на него светящимися в темноте глазами. Потом медленно опустила голову и ткнулась прохладным носом в его плечо. Нежно, успокаивающе. Улеглась рядом, прижавшись всем телом, и замурлыкала — низко, убаюкивающе.  ​ Все эти дни, плавно перетекающие в недели, сознание Киры плавало в тёплом, мягком море кошачьего благополучия. Она лежала у него на груди, её ухо было прижато к его сердцу, и она чувствовала глубокий, ровный ритм сквозь тонкую ткань его футболки. Его рука лежала на её боку, большой палец бессознательно водил по ребрам, и с каждым движением из её горла вырывалось глубокое, безмятежное мурлыканье. Тики притушил свет, в квартире царил уютный полумрак, нарушаемый только тиканьем часов и редкими звуками ночного города за окном. В этом состоянии, на грани сна, её мысли текли свободно, без привычного человеческого напряжения. Быть кошкой было… просто. Потрясающе просто. Не было сложных решений, работы, нависшей дамокловым мечом и за невыполнение которой — смерть, нетерпеливого ожидания ответа от старых семейных контактов, скрытых угроз. Была только эта комната, этот запах (его запах, смешанный с запахом книг, виски и теперь ещё — лимонного воска от стараний Тики), и это непреложное, физическое чувство безопасности. ​ Она думала о своём человеческом облике. Об отражении, которое обрисует худую фигуру, о платьях из тяжёлого шёлка, о необходимости держать спину прямо, а лицо — невозмутимым. О той дистанции, которую требовало её положение, её семья, её собственный характер. Когда я снова стану собой… — мысль была не тревожной, а скорее… грустной. Когда я снова смогу говорить, ходить, колдовать… я не смогу вот так. Она не сможет запрыгнуть ему на колени без приглашения. Не сможет, притворяясь, что просто ищет удобное место, устроиться у него на груди и слушать, как бьётся его сердце. Не сможет тереться щекой о его руку, притворяясь, что это просто кошачья метка. Не сможет лизнуть его в нос или подбородок в порыве благодарности или нежности, списав всё на звериные инстинкты. В человеческом облике между ними встанет целая вселенная условностей. Дистанция. Взгляды со стороны. Его собственная, колючая защита, которую он, возможно, снова возведёт, когда перед ним будет не беззащитное животное, а волшебница из влиятельной, чужой семьи. Волшебница, у которой есть свои тайны, свои обязательства и, возможно, свои враги. А пока вот так… вот так просто. Тепло его тела под её бочком. Вибрация её собственного мурлыканья, отдающаяся в его костях. Его пальцы в её шерсти. Близость, которую не нужно было объяснять, оправдывать или скрывать.  Она прижалась к нему сильнее, и её мурлыканье стало чуть громче, как будто она пыталась впитать это ощущение, запомнить его навсегда. Сириус в полудреме что-то пробормотал, и его рука сжала её чуть сильнее, прижимая к себе. Кира закрыла глаза. Да, она жаждала вернуть свой облик. Жаждала снова чувствовать магию, искрящуюся на кончиках пальцев, жаждала говорить, действовать, возможно мстить. Но в этой жажде была и тень сожаления. Потому что какая-то часть этой странной, хрупкой, невероятно ценной реальности — реальности, где она была просто его кошкой, а он — её человеком, — исчезнет навсегда. Она подняла голову и посмотрела на его лицо, смягчённое сном. В полумраке черты казались менее резкими, менее суровыми. Может быть, — подумала она с робкой, почти несвойственной ей надеждой, — может быть, когда я стану собой что-то из этого останется. Может быть, он… Но эта мысль была слишком сложной, слишком человеческой. Она утонула в тёплой волне кошачьей сонливости. Кира снова опустила голову ему на грудь, позволив мурлыканью укачать себя. Пока она была кошкой — пока у нее еще было это время — она могла позволить себе эту простую, животную радость. И она решила наслаждаться ею до последней секунды. ​