Мяу, Сириус

— …И она стоит на этой маггловской книжонке, — Сириус сделал глоток виски, и его голос стал хриплее, — и орёт, как резаная. Я думал, паука нашла или может артефакта какого испугалась. А оказалось-то… честно, Рем, я себя идиотом чувствовал — сидел там на полу и читал кошке книжку…  На столе стояла почти пустая бутылка огненного виски и две нехитрые закуски. Воздух пах алкоголем, табаком (Сириус снова курил, развалившись на стуле) и сыростью из ниши под раковиной, тоской самого дома. Римус сидел напротив, и несмотря на усталость, вечно отпечатанную на его лице, темно-зеленые глаза мягко светились вниманием. Сириус, слегка захмелевший, с неохотой, но подробно рассказывал о событиях последних недель. Про визит Грюма, про шокирующее открытие, про их странные «беседы», и наконец — про книгу и имя. Потом тихо рассмеялся и потянулся за своей рюмкой. — Кира. Интересное имя. Неожиданное. Но, Сириус… — Люпин покачал головой, и в его глазах мелькнула привычная, снисходительная усмешка. — Ты действительно думаешь, что она из магглов?  Сириус нахмурился. — А что? Книга-то маггловская. Может, родители увлекались. — Да брось, — отмахнулся Римус. — Ты же сам рассказывал. Она ждала, что еда сама появится в миске. И вспомни её лицо, когда ты сам насыпал корм — не «ой, как интересно», а «какое варварство, я должна это видеть?». Это повадки того, кто с пелёнок знает, что домовой эльф — норма, а не сказка. Сириус задумался, его взгляд застыл в пространстве, где-то между отблеском масляной лампы и темнотой, уходящей вглубь коридоров дома. Палец медленно, раз за разом скользил по краю рюмки. Он помнил. Если так подумать, то это действительно было не просто удивление, а скорее холодное недоумение аристократки, впервые столкнувшейся с необходимостью обслуживать себя саму. Там же вспомнилось, как ему пришлось выкинуть весь сухой корм, потому что кошка отказалась к нему притрагиваться, и даже эта гордая, застывшая поза фарфоровой статуэтки, в которой она надзирала за ним с верхних полок книжного шкафа. — И потом, — продолжал Римус, наслаждаясь возможностью быть логичным, в отличие от вечно импульсивного Сириуса, — её манеры. Даже в кошачьем облике. Эта… осанка. Эта способность смотреть на всех свысока, даже когда она лежит у тебя на груди. Не шипит, не кидается, не мяукает лишний раз.  — Но имя… — но в попытке возразить уже без прежней уверенности. — Имя — мелочь. Может, это семейная традиция. Может, какой-нибудь предок был магглом, и имя закрепилось как дань памяти. Может, в этимологии какой-нибудь глубокий смысл. А может… может, это и не настоящее имя вовсе. Прозвище. Или одно из имён. Ты же не думаешь, что чистокровная волшебница назовёт дочь в честь маггловского персонажа?  — Чёрт, — мысли Сириуса закружились, подгоняемые не столько трезвым анализом, сколько четвертой стопкой огневиски. — Значит, по твоей логике я пригрел у себя не просто несчастную волшебницу, а какую-то… принцессу в изгнании. — Не обязательно принцессу, — улыбнулся Римус. — Но точно не магглорожденную. И это добавляет вопросов. Что делала чистокровная волшебница, да ещё и анимаг, в том переулке? Почему Пожиратели пытали именно её? Не потому ли, что знали, кто она? Или её семья? Пыталась ли она что-то скрыть?  Сириус почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с сыростью кухни. Он спас её, не зная, кого спасает. С одной стороны — возможная связь с врагом. С другой — такая же возможная ценная союзница. Или просто ещё одна жертва в этой бесконечной войне. — И что теперь делать? — вопрос прозвучал риторически. — То, что ты и делаешь, — пожал плечами Римус, доливая им обоим. — Защищай её. Помогай восстановиться. Наблюдай. Когда она сможет говорить… многое прояснится. А пока… — он поднял рюмку в тост, — пью за твою «магглорождённую» аристократку. Да хранит её кошачья удача. И твоё терпение. Сириус фыркнул, чокнулся и осушил рюмку. Огонь виски разлился по жилам, но не смог прогнать лёгкую тревогу. Его квартира, его убежище от всего мира, оказалась пристанищем для целой загадки, обёрнутой в чёрную, шелковистую шерсть. И как бы он ни шутил, он понимал: Римус, как всегда, прав. Все уже сложилось сложнее, чем ему хотелось, но отступать было некуда.  Молчание после слов Римуса повисло плотное, насыщенное невысказанными мыслями. Виски делал своё дело, размягчая острые углы реальности, смазывая границы между возможным и фантастическим. Сириус смотрел в темноту коридора, лентой уходящего в недра Гриммо, но видел не её, а свою гостиную, пустую сейчас, и чёрный комочек, который, наверное, спал сейчас на его кресле или, может, лениво прогуливался по подоконникам. — Как думаешь, — начал он вдруг, голос его звучал глухо, задумчиво, — как она выглядит? Римус поднял брови, удивлённый поворотом разговора. Он отпил из рюмки, давая себе время на ответ. — Сложно сказать. Исходя из её кошачьих манер… наверное, статная. Высокая, возможно. С прямой спиной и таким же прямым взглядом, как у её кошачьей ипостаси. — У неё синие глаза, — непроизвольно вырвалось у Сириуса. — Ярко-синие. Как… не знаю, как ледник. Римус кивнул, улыбка тронула уголки его губ. — Заметил. Значит, и в человеческом облике, скорее всего, голубоглазая. Цвет волос… Чёрные, наверное. Как шерсть. — Да, — Сириус сказал это с такой уверенностью, будто уже видел. — Чёрные. И не такие как у Лизы Шарма с нашего курса, а… с отливом. Как вороново крыло. Прямые. Или нет…Или вьются, волнами, — его палец бессознательно чертил по столу, как бы намечая воображаемые локоны. И тут его что-то «пробило». Может, виски, может, усталость, может, долгие недели близости с этим существом, чей истинный облик был скрыт. Его воображение, обычно занятое более прикладными вещами — схемами заклинаний, разведкой для Ордена, беспокойством о Гарри, призраками прошлого — вдруг свернуло в другую плоскость.  Он представил не просто абстрактную «девушку с черными волосами». Он представил её — не как незнакомку, а как продолжение той самой кошки, чей вес он знал на своей груди и чьё мурлыканье чувствовал кожей. Он увидел стройную фигуру с острыми плечами, которая не сутулится, даже устав. Чёрные волосы, собранные в небрежный узел, от которого на шею падают непослушные прядки. Он представил выражение лица — с лёгкой, врождённой насмешливостью в уголках губ, и те самые синие глаза, которые смотрят на него уже не сквозь кошачью щель, а широко открытые, живые, полные того же хитрого ума и скрытой теплоты. А потом его воображение, не встретив сопротивления, пошло дальше. Он представил, как эта девушка — Кира — сидит не на его коленях кошкой, а рядом с ним на диване. Слегка откинувшись на спинку, одна нога закинута на другую, её плечо слегка касается его плеча, когда она покачивается от веселья и смеется — широко, искренне. Или наоборот, её голова лежит у него на плече, как обычно лежит кошачья мордочка. И он… он обнимает её не как питомца, а как… как женщину. Его рука лежит не на кошачьей спине, а на её талии, чувствуя под тонкой тканью платья теплый изгиб тела. Жар, не от виски, прокатился по спине. Он отвёл взгляд от Римуса, уставившись в свою пустую рюмку, как будто в ней была разгадка этой внезапной, неловкой фантазии. — Сириус? — голос друга прозвучал осторожно, перемены в настроении Блэка он улавливал тонко.  — Ничего, — буркнул Сириус, слишком резко. Он встал, подошёл к раковине, налил себе стакан воды и выпил залпом, пытаясь смыть и жар, и навязчивые образы. — Просто… странно. Держать на руках кошку, кормить уткой с рук и знать, что внутри… кто-то. Кто может вот так же сидеть рядом. Говорить. Смотреть. — Это и правда странно, — согласился Люпин, наблюдая за ним. В его взгляде было не только понимание, но и лёгкая, почти незаметная грусть, которая появлялась всякий раз, когда он подмечал что-то, что другие еще не заметили. — И, возможно, опасно. — Опасно? — Сириус обернулся, и в серых глазах вспыхнул знакомый огонь. — Чем? — Тем, что ты… уже чувствуешь. Она не просто к беззащитный питомец, а человек. Женщина. Которую ты даже не видел. Это слепая зона, Сириус. Ты не знаешь, кто она на самом деле. — Я знаю, что она не с ними, — отрезал Сириус. — Я знаю, что она была при смерти. И что она доверяет мне. Пока. — «Пока» — ключевое слово. В любом случае… будь осторожен, Бродяга. ​ Ключ с трудом попал в замочную скважину с третьей попытки. Дверь квартиры распахнулась, впуская в тёмный коридор Сириуса вместе с клубами ночного, прохладного воздуха и стойким шлейфом табачного дыма, виски и тяжёлых разговоров. Он прислонился к косяку на мгновение, закрывая глаза, пытаясь отогнать туман хмеля и то напряжение, что поселилось в плечах, в конце беседы с Римусом. Он скинул плащ, не целясь, на вешалку (плащ соскользнул на пол), и направился в гостиную, нащупывая в темноте путь к креслу. Но не дошёл. Из темноты выплыли два голубых глаза. Она не бросилась к нему, не мяукнула. Кошка просто появилась в дверном проеме, села на пол и уставилась — в свете уличного фонаря, падавшего из окна, её синие глаза холодно поблёскивали, оценивая его снизу вверх. Сириус остановился. — Привет, пушистик. Не спишь? — его голос прозвучал хриплее и громче, чем он предполагал. Кира не ответила. Она медленно поднялась и подошла ближе. Её влажный нос тронул его ботинок, потом поднялся выше по брючине. Она обнюхивала его методично, без спешки, как следователь, изучающий место преступления. Ноздри изредка вздрагивали, улавливая каждый оттенок: дым, алкоголь, запах старого дома Гриммо, пот, усталость… и что-то ещё, чужое, что не принадлежало ему в его нормальном состоянии. Дойдя до его рук, которые уже тянулись к ее загривку, она особенно тщательно обнюхала пальцы, пахнущие табаком и виски. Потом подняла голову, сощурилась и… несколько раз фыркнула. Короткими, отрывистыми, явно неодобрительными звуками. Фф-фф-фф! Это не было шипением или угрозой. Это было чистым, беспримесным порицанием. Ты пахнешь. Ты пахнешь плохо. Где это тебя носило? Сириус, пойманный на месте преступления, застыл. Потом его губы дрогнули, и он рассмеялся — тихим, сдавленным смехом, который больше походил на покашливание. — Что, не нравится? — пробормотал он, опускаясь на корточки перед ней. Мир слегка поплыл у него перед глазами. — Это аромат мужской беседы. И глупых мыслей. Он протянул к ней руку, но она отступила на шаг, снова фыркнув, на этот раз более брезгливо и явно недовольно. Ее уши дернулись, и она повернулась, мотнув головой в сторону ванной. — Ладно, ладно, — сдался он, поднимаясь с лёгким стоном. — Я понял. Исправлюсь. Сквозь приоткрытую дверь было слышно, как ворчит водопровод и плещется вода. Кира сидела на пороге ванной, наблюдая за ним — как он умывался и запах алкоголя понемногу отступал, уступив место запаху простого мыла; как он снял рубашку и кинул её в корзину для белья, как устало взглянул в зеркало, пропуская пальцы сквозь волосы и те, приглаженные влагой, на пару минут легли ровно назад. — Ну как? — он снова присел перед ней. — Теперь лучше? Кира вновь обнюхала его уже у щиколотки и медленно поднялась по ноге, проверяя футболку. Запах был приемлемым — его собственный, домашний, знакомый. Так что вместо фырканья она издала короткий, тихий звук, что-то вроде «мрр?» — вопросительного и всё ещё слегка осуждающего. — Да, с Римусом, — ответил Сириус, садясь на пол прямо перед ней, прислонившись спиной к стене. Почему-то ему вдруг стало нестерпимо важно оправдаться. — Говорили. О тебе. Она замерла, уши навострились.  — Да, о тебе, — повторил он, и его рука, уже почти привычным жестом, потянулась к её голове. На этот раз Кира не отпрянула. Она позволила ему прикоснуться и даже чуть склонила голову, подставляя загривок, но её тело оставалось напряжённым. — Римус считает, что ты никакая не магглорождённая. Он думает, что ты… из хорошей чистокровной семьи. Кира не подтвердила и не опровергла. Она просто смотрела. Но в её взгляде что-то дрогнуло. Было ли это признание? Или просто реакция на то, что её так легко раскусили? — И я… я тоже начал думать, — продолжал Сириус, язык немного заплетался. — Как ты выглядишь. Настоящая. При этих словах она наклонила голову набок, её синие глаза стали ещё пристальнее. Он говорил ерунду, пьяную ерунду, но в ней была странная, обнажённая искренность. — Представлял… чёрные волосы. Синие глаза. Такую… высокую, — он провёл рукой по воздуху, рисуя воображаемый контур. — Строгую. Но… тёплую. Когда захочет. Кира медленно забралась к нему на колени, устроилась, уставившись прямо в его лицо. Её взгляд был теперь не осуждающим, а… изучающим. Заинтересованным. Как будто она впервые увидела в нём что-то помимо источника тепла и еды. ​ Слова Сириуса утонули в тишине, поглощённые тёмным бархатом комнаты и тёплым мурлыканьем у него на груди. Он сидел на полу, и мир вокруг медленно переставал плыть, уступая место сонной, алкогольной тяжести. Его рука автоматически водила по её спине, чувствуя под ладонью знакомый ритм дыхания. Кира сидела неподвижно, но её мышцы все еще были слегка напряжены, как будто она обдумывала что-то очень важное. Его пьяные, сбивчивые слова висели между ними невидимой, зыбкой паутиной. Она смотрела на него, изучая черты, искажённые усталостью и выпивкой, но такие… открытые. Почти уязвимые. Впервые за всё время он был с ней не как защитник или хозяин, а просто как человек, сказавший что-то сокровенное и глупое. Медленно, почти нерешительно она потянулась вперёд.  — Ну и бред, — пробормотал Сириус, фокусируя взгляд на двух льдинках глаз с вертикальным зрачком. — Забудь.  Её розовый, шершавый язык коснулся кончика его носа. Касание было быстрым, лёгким, как падение капли, но оно прозвучало в тишине громче любого слова. Это был не кошачий жест примирения или метки. Это было что-то другое. Нежное. Почти… ласковое. Сириус вздрогнул, серые глаза широко распахнулись от изумления. Алкогольный туман в голове на мгновение рассеялся, уступив место острому, почти болезненному осознанию этого жеста. Он замер, чувствуя на коже остаточное тепло и влагу от её языка. А Кира… Кира, кажется, сама испугалась того, что сделала. Голубые глаза округлились, уши прижались. Она отпрянула так, как будто обожглась. Спрыгнула с его колен так резко, что он едва успел сообразить. И тут же метнулась в сторону спальни, растворившись в темноте коридора. Сириус сидел на полу, потирая кончик носа, где ещё сохранялось это странное ощущение. Потом он тихо рассмеялся. Смех был сбивчивым, полным веселого недоумения. — Допустим, — прошептал он в пустоту. — Вот это поворот. ​ В полумраке комнаты он заметил ее сразу — на кровати, посреди неровно накинутого с утра покрывала, зияла странная выпуклость. Она зарылась под одеяло с головой, но кончик чёрного хвоста, торчащий из-под края, предательски дёргался, выдавая волнение. Сириус подошёл к кровати и сел на край. Выпуклость под одеялом замерла. — Эй, — сказал он тихо. — Ты чего? Испугалась? Или… смутилась? Ответа из-под одеяла, ожидаемо, не последовало. Только хвост перестал дёргаться и замер. Он потянулся, осторожно приподняв край одеяла. Под ним, свернувшись в клубок, лежала кошка. Глаза закрыты, вся поза — каменная неподвижность. — Ничего страшного, — пробормотал Блэк, чувствуя себя нелепо. — Это… это было мило. Кира приоткрыла один глаз, синюю щель, полную смущения и вопросительного укора: Мило? Ты с ума сошёл? Я не знаю, что на меня нашло. Сириус не сдержал улыбки. Он лёг на бок рядом с выпуклостью, больше не пытаясь её раскрыть и закрыл глаза. — Ладно, ладно… Не буду трогать. Спи.  И сквозь сознание, качающееся на волнах, он почувствовал как через несколько минут одеяло зашевелилось. Сквозь ресницы он видел, как из-под края, медленно, с бесконечной осторожностью, появилась чёрная мордочка. Потом — вся голова. Она выглядела насторожённо, но уже без паники. Матрас немного прогнулся — кошка вылезла полностью и, обойдя его, устроилась за спиной, прижавшись к нему всем телом. Её мурлыканье снова начало набирать силу.  Сириус обхватил рукой подушку, позволяя алкогольной усталости унести себя. Его нос всё ещё помнил прикосновение шершавого языка.  ​

***

​ Конец августа принес на площадь Гриммо, 12 за последние две недели больше шума и беспокойства, чем этот дом видел за последние десять лет. Особняк, обычно похожий на гробницу, теперь гудел, как растревоженный улей — по лестницам сновали гномы (Рон и близнецы пытались чинить водопровод с катастрофическими последствиями), в столовой вечно пахло чем-то горячим и съедобным (Молли Уизли командовала кухней), а воздух был пропитан тревожным ожиданием возвращения Гарри и непрекращающимися спорами Гермионы. Всё свободное время до школы она посвящала новой миссии: попыткам освобождать домовых эльфов. Её «Г.А.В.Н.Э.» превратилась в навязчивую идею: она читала лекции измученным Уизли, забрасывала вопросами Сириуса (который появлялся всё реже, но не упускал возможности съязвить над говорящим названием), и даже Римус, обычно терпеливый, начинал потирать виски при виде её решительного лица. ​ 17 августа должно было быть днем таким же шумно-спокойным, как и все предыдущие. Молли готовила горячее к обеду, где-то на верхних этажах слышался скрип половиц, и совершенно ничего не предвещало беды.  Пока в прихожей не послышался хлопок входной двери и… сдавленные рыдания. Не прошло и минуты, как Гермиона ворвалась на кухню, ведя за собой крошечное, дрожащее существо. Домовой эльф, которого она представила как «Тики» (от «Tiny» и «Keeper» — «маленький хранитель», как она объяснила), был воплощением горя. Его глаза, размером с блюдца, были красными от слёз, его нос, похожий на картофелину, подрагивал, а огромные уши бессильно свисали. Он был завёрнут в нечто, отдалённо напоминавшее выцветшую наволочку, и весь его вид кричал о безысходности. — Я нашла его в Косом переулке, — объявила Гермиона, её голос дрожал от возмущения. — Он просто бродил, совсем один! И так плакал! Это явные признаки жестокого обращения!  Затем последовала пауза, взятая лишь для того, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, и карие глаза сверкнули. — Его надо немедленно освободить! При слове «освободить» с эльфом случилась истерика. Он забился в конвульсиях, завыл так, что задребезжала посуда на полках, и начал биться головой о ножку кухонного стола. — Нет-нет-нет! Нельзя! Девочка говорит ужасные вещи! Тики не хочет быть свободным! Тики хочет служить! Тики должен служить! — он рыдал, и слёзы брызгали во все стороны. Молли Уизли ахнула и бросилась его успокаивать, суя ему в руки полотенце. Римус, сидевший за столом с чашкой чая, медленно поднял глаза от книги.  — Постой, Гермиона, — мягко, но твёрдо перебил он, останавливая девушку от нового потока аргументов. — Ты говоришь, нашла его шатающимся по Косому переулку. Одного? — Да, — Гермиона сжала губы. — Прятался по углам, озирался. Иногда кидался к волшебникам и тут же пытался забиться обратно в какой-нибудь проулок.  — Странно, — Римус отложил книгу. — Домовые эльфы крайне редко покидают дома своих хозяев добровольно. И уж тем более не «бродят» по Косому переулку. Их привязка к дому… почти физическая. Если он действительно был изгнан или сбежал от жестоких хозяев, он был бы не просто грустным. Он был бы в состоянии, близком к помешательству. А этот… — он посмотрел на Тики, который, получив полотенце, теперь всхлипывал в него, но уже без саморазрушительных порывов, — он выглядит скорее… потерянным. И очень, очень испуганным не свободой, а именно идеей быть освобождённым. — Но он плакал! — настаивала Гермиона. — Эльфы часто плачут, — сухо заметила со своего поста у плиты Молли. — От радости, от горя, от переизбытка чувств. Это не показатель. Ситуация зашла в тупик. Выгнать эльфа на улицу в таком состоянии было нельзя. Гермиона настаивала на немедленном «освобождении» (или хотя бы попытке поискать способ разорвать связь с хозяевами) и на устройстве его на оплачиваемую работу в Хогвартсе (Добби же приняли!). Для подтверждения идеи она даже попыталась сунуть Тики несколько кнатов после того, как он, всё ещё рыдая, но по привычке, накрыл на стол для ужина. Результат был предсказуем: новая истерика и попытка разодрать на себе и без того жалкую «одежду». ​ В итоге, после долгих споров, на которые снизошёл даже Сириус, появившийся на пороге с мрачным видом, было решено временно оставить Тики на площади Гриммо, а Кричеру строго-настрого запретить приближаться ко второму домовому. «Пока не разберёмся, откуда он и что с ним делать», — сказал Сириус, и в его голосе звучала такая усталость, что даже Гермиона не стала спорить. — «И никакого освобождения и оплаты, Грейнджер. Пока. Иначе он тут же сбежит или наложит на себя руки. Поняла?» Гермиона кивнула, но по её сдвинутым бровям было видно — она считала это лишь временной отсрочкой. Для неё Тики был живым символом угнетения, которого надо было спасти, даже если он сам этого не хотел. ​ Так на площади Гриммо, 12 поселился ещё один обитатель: Тики целыми днями тихо хныкал в углу кухни, выполняя мелкие поручения Молли с такой обречённой покорностью, что сердце разрывалось. А Гермиона, с пламенем в глазах, рыскала по библиотеке дома в поисках заклинаний или обрядов (периодически привлекая к этому делу Рона или Джинни), которые могли бы «разорвать рабские узы, навязанные эльфу против его воли». Она была уверена, что за его слезами скрывается подавленное желание свободы. И что она, Гермиона Джин Грейнджер, обязана это желание разбудить. ​

***

​ Утро в квартире Сириуса было окрашено предчувствием неприятной обязанности, и предчувствие это вместе с нежеланием переступать порог дома на площади Гриммо никак не хотело покидать его — он стоял перед зеркалом в прихожей, поправляя рукава рубашки, а его настроение мрачнело с каждой секундой. В последнее время он и без того мало времени проводил дома: то слежка и разведка, то необходимость «припугнуть» кого-нужно, то поиск артефактов, которые могли помочь в борьбе с Пожирателями. Так, возвращаясь глубоким вечером, ему хватало сил только плюхнуться на диван, с облегченным стоном вытягивая ноги, закинуть в рот остатки арахиса и негромко рассказывать о новостях своего дня черной гладкошерстной обитательнице дома, которая неизменно запрыгивала ему на грудь, будто по щелчку включая глубокое утробное мурчание. Терлась щекой о его запястье, тыкалась лбом в его ладонь, переворачивалась на спину, позволяя ему чесать живот, — и во всём этом была не кошачья просьба о ласке, а что-то вроде… взаимности. Она отдавала своё тепло, своё доверие, свою привязанность. Это был немой, но красноречивый диалог: Мне хорошо с тобой. Я рада, что ты здесь. Сириус ловил себя на том, что ждёт этих моментов. Что его тяжёлые дни заканчивались не в одиночестве, а с этим тёплым, мурлыкающим существом на коленях, которое своим поведением говорило ему больше, чем любые слова. Он начал больше разговаривать с ней, делиться мыслями, которых порой не доверял даже Римусу. И она слушала. Кивала. Иногда согласно фыркала (обычно, когда Сириус выражал крайнее недовольство или жаловался на домовиков) или недовольно мяукала (когда он рассказывал об очередной стычке, которой, по мнению Киры, можно было избежать). ​ Сегодня его присутствие на площади Гриммо, 12 было обязательным — согласование защиты Гарри на протяжении всего учебного года, утверждение планов, выбор тех, кто отправится вербовать гоблинов. Однако мысль о душных, пропитанных злобой комнатах, о вечном едком бормотании Кричера и теперь еще воплях нового домового эльфа, вызывала у него почти физическое отвращение.  ​ Сириус почувствовал её взгляд, хоть и не услышал шагов. Оглянулся. Действительно, Кира сидела на пороге гостиной, и её синие глаза были прикованы к нему. В них читалось не просто обычное кошачье любопытство, а что-то более сложное, что проскальзывало в последнее время все чаще. Сейчас это была настороженность. И… грусть. Он вздохнул. — Нужно идти, королева. Дела. ​ Он сделал шаг к двери, и она тут же замурлыкала. Только не своим обычным, громким и уверенным мурчанием, в этот раз оно было тихим и жалобным, иногда в нем проскальзывали почти стонущее мяуканье, коротко вырывающееся откуда-то из глубин маленькой груди. Кошка подошла, начав тереться о штанину, и её хвост обвил его лодыжку, мягко, но настойчиво. Не уходи. Оставайся. Не бросай меня здесь. Сириус замер. Его рука, уже тянувшаяся к дверной ручке, опустилась. Он смотрел на этот чёрный, жалобно мурлыкающий комок у своих ног, и какая-то стальная пружина внутри него ослабла. «Чёрт с ними, со всеми собраниями», — почти пронеслось у него в голове, но он не мог. Долг есть долг. Он присел на корточки. — Что, скучно будет? — грубые пальцы прошлись по шерсти, поглаживая её по голове. Кира лишь ткнулась носом в его ладонь и продолжила своё душераздирающее мурлыканье. И тут его осенило. Почему бы и нет? Гриммо, объективно, было отвратительнейшим местом, но теперь там были все младшие Уизли. Там было шумно, тепло и более-менее безопасно. А она… она заслужила хоть какую-то перемену обстановки. И, если честно, мысль о том, чтобы появиться не в одиночестве, а с этим маленьким, живым талисманом, вдруг показалась Сириусу невероятно привлекательной. — Хочешь со мной? — спросил он тихо. — Там, правда, будет шумно. И много людей. Возможно, Кричер опять выползет из своей норы. Но… будет интересно. И я буду рядом. Её мурлыканье мгновенно изменилось: стало громче, радостнее, и она начала тереться щекой о его руку, явно давая согласие. ​ Через десять минут Сириус Блэк выходил из камина на площади Гриммо, отряхиваясь от пепла, и с чёрной кошкой, сидевшей у него на плече, как живой, мурчащий воротник. Её синие глаза, широко раскрытые, с интересом обозревали царящий вокруг хаос. А хаос, как и предполагалось, был в самом разгаре: на кухне пахло горелым печеньем (что-то явно пошло не так у Джорджа), по столу разбегались миниатюрные, пищащие дракончики из шоколада (эксперимент Фреда), а Молли Уизли, красная от ярости и жары, гонялась за одним из них с половником. Первыми их заметили близнецы. Их светло-голубые глаза, всегда ищущие новые источники развлечения, загорелись. — Опа! — гаркнул Фред. — Сириус принес зверя! — Дикого и опасного! — подхватил Джордж, уже делая выпад, чтобы погладить кошку. Кира же не спряталась, а лишь прижала уши и слегка зашипела, когда палец Джорджа оказался в опасной близости от её носа. Сириус с усмешкой отстранил его руку. — Осторожнее, она тут главная. И когти у неё острые. — Крутяк! — восхищённо прошептал Фред. — Можно с ней поиграть? — Спросите у неё, — отрезал Сириус, направляясь к столу, где Римус Люпин уже отложил потрепанную книжку с потрескавшимся от времени названием на латыни. Пока Сириус разговаривал с Римусом, Кира, чувствуя себя в относительной безопасности на своей высоте, продолжила изучение местности. Её внимание привлекла Джинни Уизли, сидевшая в углу и перебиравшая что-то, что смутно походило на очень миниатюрные чайные чашечки — при каждом касании к одной из, чашечка тут же распадалась на две, еще меньшие. Девочка подняла глаза, увидела кошку, и её лицо озарилось восторгом. — Ой, какая красавица, — прошептала она, осторожно протянув руку. Кира, оценив отсутствие угрозы, сама потянулась к пальцам, обнюхала их, а потом позволила себя погладить. — Мама, мама, смотри! — позвала Джинни, осторожно подхватывая Киру под дымчатое брюшко и забирая на колени. — У Сириуса кошка! Она такая мягкая! И глаза у неё как сапфиры! Можно и нам завести? Пожалуйста? Молли, на мгновение отвлёкшись от поимки шоколадного вредителя, бросила взгляд. — Позже, Джинни, дорогая. Сейчас и без того дел по горло, — но в голосе прозвучала тёплая нота при виде того, как кошка мурлыкает, принимая ласку её дочери. Джинни не унималась. Она вытащила из кармана кусочек печенья (к счастью, не горелого) и, разломив, предложила Кире. Та, после секундного раздумья, аккуратно взяла угощение из её пальцев и съела, после чего снова потёрлась головой о ладонь девочки, вызывая у той восторженный смешок. Сириус наблюдал за этой сценой краем глаза, и странное, тёплое чувство распирало ему грудь — это было и удовлетворение от того, что его идея сработала, и облегчение от хоть какого-то подобия спокойствия, и — неожиданно — что-то отдаленно похожее на… гордость? Здесь, в этом сумасшедшем доме, кошка вела себя с тем же достоинством и любопытством, что и в его квартире. Она завоевала расположение Джинни за минуту и держала на почтительном расстоянии даже близнецов, которые теперь с почтительным восхищением наблюдали за ней со стороны, и явно планировала на обед потребовать индейку, вокруг которой хлопотала Молли. Римус, следивший за всем этим, с усмешкой заметил: — Кажется, расширение территории проходит успешно.  ​ Кира стала невольным центром притяжения для младших Уизли, отвлекая их от более разрушительных занятий, от чего даже Молли периодически бросала на них одобрительные взгляды — кошка явно действовала на её отпрысков умиротворяюще. На какой-то короткий момент Сириус подумал, что все это теперь так и будет — они спокойно проведут собрание, пока дети носятся вокруг кошки, а затем, после сытного обеда, он со своей хвостатой спутницей исчезнет в зеленом пламени, чтобы дома вместе посмеиваться (точнее, он будет посмеиваться, а она будет фыркать) над этим немного сумасшедшим днем.  Идиллию нарушила Гермиона. Она ворвалась в кухню с таким видом, будто только что проиграла битву за высшую справедливость. Книги в её руках пестрели закладками и загнутыми страницами, в непослушных каштановых волосах запуталась пыль, а лицо пылало праведным гневом и разочарованием. — Это просто непостижимо! — выпалила она, не обращаясь конкретно ни к кому. Девушка с размаху села на стул, с глухим стуком опуская перед собой увесистую стопку книг. — Я всё ему объяснила! Права! Свободу выбора! Достойную оплату! А он… он просто плачет и говорит, что хочет служить! Он ничего не понимает! Последняя фраза была преисполнена такого отчаяния, что Молли, вздохнув, уже открыла рот, чтобы посочувствовать, как по мановению палочки, в дверном проёме, словно призрак, возник Тики. Его глаза-блюдца были полны слёз, а в руках он держал дрожащий поднос с чайником и чашками. — Ч-чай для господ? — проскрежетал он жалобно, боязливо поглядывая на Гермиону. Все замерли в неловкой паузе. Рон закатил глаза, Джинни прижала к груди Киру, которая насторожилась при виде нового, эмоционального существа. Сириус и Римус обменялись быстрыми взглядами — Римус с интересом, Сириус — с плохо скрываемым раздражением. — Видите? — воскликнула Гермиона, указывая на эльфа. — Он даже в таком состоянии пытается служить! Это индоктринация в чистом виде! Тики, не в силах вынести её взгляда, засеменил к столу, стараясь ни на кого не смотреть. Он начал расставлять чашки, его руки дрожали так, что фарфор звенел. И вот, ставя чашку перед Джинни, он наконец поднял глаза.  Эльф раскрыл рот, задохнувшись в подступающей истерике. Его огромные глаза расширились до предела, слёзы мгновенно высохли. И тут, из груди, вырвался звук, похожий на удушливый хрип, а потом — на восторженный визг. — Госпожа! — выкрикнул он, и его скрипучий голос сорвался на пронзительный, почти ликующий вопль. — О, моя госпожа! Вы… вы живы! Он бросил поднос. Чайник и чашки с грохотом разбились о каменный пол, брызги чая разлетелись во все стороны. Но Тики этого не заметил. Он упал на колени прямо в лужу и лужицу осколков, протянув к рыжеволосой девочке дрожащие, тощие руки. На его морщинистом лице была написана не просто радость, а экстатическое, почти религиозное облегчение. — Вы вернулись! Тики знал! Тики верил! Он искал, искал повсюду! О, госпожа, как Тики счастлив! На кухне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением разлитого чая на плите. Все, включая Гермиону с её открытым ртом, уставились на сцену. Фред и Джордж перестали душить друг друга из-за последнего шоколадного дракончика. Джинни остолбенела, продолжая держать Киру. Молли замерла с половником в руке. Первыми опомнились Сириус и Римус. Их взгляды встретились через весь стол. В глазах Римуса читалось: «Вот оно. Начинается». В глазах Сириуса вспыхнуло сначала изумление, затем — резкая, ревнивая защита. Его рука сама потянулась через стол, забирая кошку из рук Джинни. — Тики, — резко сказал Сириус, и его голос, низкий и властный, перебил всхлипы эльфа. — К кому ты обращаешься? Тики, следивший взглядом за действиями Сириуса, и посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то вроде растерянности, а затем — робкой надежды. — К… к госпоже, — прошептал он. — К моей госпоже. К… — он замолчал, его взгляд снова стал испуганным, будто он боялся произнести имя вслух. Он снова перевёл глаза на кошку в руках Сириуса, и теперь в них читался немой вопрос: «Можно? Можно сказать?» Кира лишь чуть склонила голову набок, её синие глаза сузились, внимательно изучая всхлипывающего, теперь уже от счастья эльфа. Несколько долгих секунд её взгляд скользил по нему, словно она видела важный фрагмент, но не могла сразу вспомнить, к какой он картине. Потом она медленно, очень осознанно, кивнула. Один раз. Так же, как кивала Сириусу, отвечая на его вопросы. Тики ахнул, будто ему даровали величайшую милость. Он снова повалился ниц, стуча лбом о пол и то и дело пытаясь приложиться к обуви Сириуса. — Госпожа! Госпожа вернулась!