Милость победителя

Воздух Золотого города был невыносимо густым и едким, насквозь пропитанным пеплом сожженных святынь и едким дымом пожарищ. Величественные шпили, тысячелетиями устремлённые в сияющие небеса, теперь были сломаны. Священная архитектура, медленно, с тягостным скрежетом, рассыпалась в прах, а золотая мозаика с тихим треском осыпалась под безжалостным натиском бесчисленной демонической армии. Город, бывший символом вечности, умирал, и смерть его была громкой и грязной. Среди всего этого хаоса, спотыкаясь о обломки, пробирался Иэрос. Его белая одежда, символ чистоты, была разорвана у плеча и пропитана собственной кровью. Но самая мучительная боль исходила спины. Его крылья, некогда белоснежное, теперь были неестественно перекошены. Он хрипел, судорожно пытаясь втянуть в обожженные легкие хоть глоток воздуха, но вместо него в горле вязла лишь горькая взвесь дыма и металлический вкус поражения. Он был сыном Высшего Архангела. Он должен был вести падшие души к свету праведности и милосердия, а не ползать в пыли собственного дома. Внутри все кричало от невыносимой физической боли, от парализующего ужаса и от гнетущего, всепоглощающего стыда за свою вопиющую слабость. Но снаружи, сквозь плотно сжатые зубы и болезненную гримасу, он отчаянно пытался казаться невозмутимо серьезным и твердым. Как подобает его крови. Как всегда был несокрушим его отец. Как сам Мехиэль. — Держись, просто держись, — бессвязно и тихо бормотал он себе под нос. Его голубые глаза, обычно ясные как безоблачное небо, сейчас лихорадочно метались по дымным руинам, ища отчаянно хоть проблеск родного белого, хоть один знакомый, не павший силуэт. И его взгляд, наконец, нашёл его, зацепившись за точку света среди моря тьмы. На центральной площади, где прежде был фонтан животворящей воды, теперь зияла огромная воронка. И над ней, в клубах густого, малинового, от отблесков адского пламени, дыма, непоколебимо и величественно высилась знакомая фигура его отца. Архангел Мехиэль стоял один посреди океана хаоса. Его светлые волосы, запятнанные сажей и пеплом, развевались в горячем ветру. Его меч, сиявший чистым светом истины, описывал в задымленном воздухе смертоносные дуги, отсекая головы демонов-воителей. И тогда из самой гущи ползучих теней материализовалась другая фигура. Высокая, облаченная в пластины черного, будто поглощающего весь окружающий свет металла. Правитель демонов Шакс. Он не бросился в яростную атаку, он просто, с ледяным спокойствием, поднял затянутую в перчатку руку. И из-под земли, из трещин и разломов, взметнулись черные потоки тьмы. Они со злобным шипением устремились к Мехиэлю. Лицо Архангела, всегда бесстрастное и суровое, впервые исказилось гримасой крайнего, запредельного усилия. Он выставив свой сияющий меч перед собой и вокруг него мгновенно вспыхнул плотный щит из чистого, слепящего сияния. Свет вступил в прямое противостояние с наступающей тьмой. Весь мир на одно мгновение ослепительно вспыхнул, а затем оглушительно прогрохотал. Небесный щит Архангела дрогнул, заметно прогнувшись. Трещины побежали по его сияющей поверхности. Тёмные потоки сомкнулись вокруг него с новой, удвоенной силой. Они обвили его светящуюся фигуру, как гигантские удавы, сжимая, сдавливая несокрушимый свет. Сияние под чудовищным напором живой тьмы начало сжиматься и неумолимо тускнеть. Меч Высшего Архангела с глухим стуком упал на окровавленные, потрескавшиеся камни площади. Звук был на удивление тихим, но для Иэроса он прозвучал оглушительнее любого падения самой высокой башни. Иэрос больше не чувствовал острой боли в своих крыльях. Он не чувствовал вообще ничего, кроме леденящей пустоты, внезапно разверзшейся у него глубоко внутри. Он стоял, полностью парализованный, наблюдая чёрные цепи опутывают фигуру его отца. Сцена застыла на одно мгновение, как картина. Пылающие, дымящиеся руины, хоровод ликующих теней вокруг плененного Архангела. Иэрос стоял, завороженный немым ужасом. Он видел, как осанка отца, всегда безупречно прямая и гордая, дрогнула под неподъемной тяжестью магических оков. Но его голова не склонилась. Из малинового дыма плавно шагнул вперед Шакс. Его огромные черные крылья, сложенные за спиной, не шелохнулись ни единым пером. Он остановился в нескольких шагах от пленённого Архангела, его чёрные, бездонные глаза, медленно и внимательно осмотрели Мехиэля с холодным, безличным интересом. — Объявляю приговор, — четко и ровно произнёс Шакс. Его голос был низким, металлическим, совершенно лишенным злорадства, гнева или даже удовлетворения. — Раю. Всем ангелам. И всему вашему высокомерному роду. Он сделал небольшую паузу, давая каждому слову просочиться в сознание выживших. — Источник вашей силы отныне и навсегда закрыт для вас. Родник святого света иссушен моей волей. Бессмертие, дарованное вам им более не ваша привилегия, — Шакс говорил методично и неспешно, словно зачитывал указ о новых налогах. — Вы будете стареть. Вы будете слабеть с каждым годом. Ваши крылья потускнеют, облезут и станут ненужным бременем. Ваша священная кровь превратится в простую, красную влагу. Вы — — отныне обреченный, вымирающий народ. И вы медленно угаснете. Таково справедливое возмездие за тысячелетия вашего высокомерия. Тишина, наступившая после его слов, была страшнее любого рева или грохота. Ни криков, ни рыданий, ни стонов. Лишь потрескивание умирающего где-то огня и свист горячего ветра в бесконечных руинах. Шакс бросил последний, беглый взгляд на Мехиэля, всё ещё стоявшего в оковах и медленно повернулся, его длинный черный плащ взметнулся, не коснувшись земли. — Наслаждайтесь закатом, Архангел, — произнёс он всё тем же ровным тоном. — Он будет очень, очень долгим. И когда Шакс уже начал неспешный разворот, возвещающий о конце всего, из-за его спины, нарушая торжественность момента, раздался молодой голос. — Отец. Все, включая бесстрастного Повелителя Ада, на миг замерли. Из тени, отброшенной массивной глыбой, сделал шаг вперед принц Хэймон. Его темные волосы, в отличие от чернильной, статичной гривы Шакса, отливали глубоким, живым пурпуром в отблесках далеких пожаров. Его глаза, такие же чёрные, но с едва уловимым, зловещим красноватым оттенком, скользнули по пленным ангелам. — Истинное искусство победы, — начал Хэймон и его слова падали в гробовую тишину площади. — Заключается не в грубом уничтожении. Любой тупой варвар с дубиной способен раздавить нежный бутон. Гораздо утонченнее — сорвать его живьем. Хэймон прошелся медленным шагом перед рядом пленных, его оценивающий взгляд скользил по их опущенным головам и сломленным крыльям. — Мы объявили им приговор. Они уже обречены. Смерть их будет медленной и неизбежной. Так зачем же нам торопиться? — он плавно остановился. Его чёрные глаза встретились с голубыми, полными немой ярости и невысказанной боли, глазами Иэроса. — Милость, дарованная победителем — высшая форма власти. Она доказывает, что жизнь побежденного принадлежит тебе всецело. И в знак этого полного, безоговорочного подчинения… Он повернулся к своему отцу. В его безупречной позе не было и тени просьбы. Была лишь спокойная, уверенная констатация факта. — Я беру одного из них. И затем, не отводя своего черно-багрового, всевидящего взгляда от Иэроса, он произнёс короткое, решающее слово, которое прозвучало для ангела громче любого ранее объявленного приговора: — Его. От услышанного Мехиэль дернулся вперёд с такой силой, что звенья разорванных цепей брякнули по камням. Из его горла вырвался низкий рык, полный такой чистой ярости, что даже некоторые демоны инстинктивно попятились. Он сделал шаг, его свободная рука потянулась к лежащему невдалеке мечу. Но Шакс был быстрее. Он сделал простое движение рукой в воздухе и Мехиэль замер на полпути, будто попавший в невидимую незыблемую стену. — Интересное предложение, — наконец произнёс Шакс, его безэмоциональный взгляд перешёл с сына на Архангела, скованного невидимыми путами. В его голосе послышался леденящий душу интерес. — Живой трофей. Постоянное напоминание об их новом месте. И живое доказательство, что даже сын самого Высшего Архангела теперь принадлежит Аду, — он едва заметно кивнул и этот кивок был страшнее любого гневного приказа. — Пусть будет так. Он твой, Хэймон. Второй приговор был вынесен. Более изощренный и потому более жестокий, чем первый. Он был сыном Мехиэля! Крови Высшего Архангела! Он не игрушка! — НЕТ! — крик вырвался из его горла не звонким, каким был раньше его голос, а хриплым и сорванным. — Я — НЕ ВЕЩЬ! Иэрос рванулся вперёд с силой отчаяния. Он забыл о своих сломанных крыльях. Забыл о вывихнутом плече. Забыл, что его оружия нет, что он совершенно один, что всё уже давно кончено. Эта слепая ярость. Он не преодолел и трёх жалких метров. Руки двух демонов-стражников сомкнулись вокруг него. Один схватил его сзади, обхватив грудную клетку так, что рёбра затрещали под давлением и воздух с сипением вырвался из его лёгких. Другой быстрым движением захватил его вытянутую руку и грубо заломал её за спину. Боль от сломанных крыльев вновь обрушилась на него, но теперь к ней прибавилась новая острая, жгучая боль в выкрученном суставе плеча. Он взвыл. Коротко, бессильно. Он отчаянно бился, дёргался, пытался выкрутиться, но его держали мертвой хваткой. Он был обездвижен. Унизительно, абсолютно обездвижен. Его с силой втёрли в пыльный пол площади. Он видел перед собой только черные сапоги Хэймона, медленно приближающиеся к нему. Борьба внезапно прекратилась. Не потому что он сдался, а потому что его измученное тело окончательно отказалось подчиняться, захлебываясь в шоке и боли. Он просто лежал, прерывисто и хрипло дыша, чувствуя, как его сердце бешено колотится о каменные плиты, на которые его прижали. Сапоги остановились в нескольких сантиметрах от его лица. Хэймон смотрел сверху вниз. Его чёрно-багровые глаза, изучали Иэроса с отстраненным безразличием. В них не было ни жестокости, ни скрытого удовольствия от чужой боли. Был лишь холодный интерес. — Поднимите его, — ровно произнёс принц демонов. Железные руки, похожие на стальные тиски, вновь перехватили Иэроса. Его вырвали из пыли, грубо поставили на подкашивающиеся ноги, но не отпустили. Колени предательски дрожали, все тело протестовало против каждого движения, посылая в затуманенный мозг новые волны агонии от сломанных крыльев и вывернутого сустава. Его держали за плечи, с силой заставляя стоять лицом к лицу с тем, кто отныне единолично владел его судьбой. Перед глазами плыли чёрные пятна, смешиваясь с пеплом и пылью на ресницах. Он видел Хэймона сквозь этот болезненный туман. Видел сжатые в тонкую нить губы, прямой, с едва заметной аристократической горбинкой нос. Красивое, почти совершенное лицо, совершенно лишённое души. Всего лишь изысканная маска из плоти костей. Иэрос ждал. Ждал удара, плевка, ещё какого-то оскорбительного жеста, который должен был окончательно растоптать последние крохи его достоинства. Внутри всё сжалось в тугой, ледяной комок из страха и гнева. Но Хэймон не ударил. Он просто задал вопрос. Тихим, почти бесцветным голосом: — Твоё имя, ангел? Этот простой вопрос повис в воздухе. Он был настолько прост и обыден, что на секунду сбил Иэроса с толку. Имя? Его сейчас спрашивают имя? После всего, что произошло? После разрушения его мира? После пленения отца, после того как его самого сделали вещью? Внутри всё вновь взорвалось дикой яростью. Я сын Мехиэля! Сын самого Высшего Архангела! Но все слова застряли комом в пересохшем горле. Он стоял здесь, в пыли, со сломанными крыльями, а его отец был скован невидимыми путами. Какое значение вообще имело сейчас его имя? — Иэрос, — с усилием выдохнул он. Голос был хриплым, но в нём прозвучала отчаянная попытка сохранить твердость. Он ждал насмешки. Ожидал, что Хэймон скажет что-то вроде «теперь это не имеет значения» или «я переименую тебя». Но принц демонов лишь слегка наклонил голову, как бы отмечая этот факт для себя. Его пронзительный взгляд скользнул по искажённому болью лицу ангела, по спутанным, грязным светлым волосам, по клочьям белой одежды, по жалко и неестественно перекошенным крыльям за спиной. — Иэрос, — повторил он. Затем принц демонов медленно обвёл взглядом всю площадь и коротко кивнул стражникам, и те, поволокли Иэроса прочь, в черные, бездонные врата Ада. А Хэймон ещё на мгновение задержался, бросив последний, оценивающий взгляд на дымящиеся руины бывшего Рая, прежде чем развернуться и не спеша последовать за своим новым, живым приобретением в Вечную Ночь.