Милость победителя

      Иэрос долго стоял посреди комнаты, просто сжимая в пальцах стань и не решаясь надеть. Она была не белая, а серая — точка компромисса. Не ангельская, не демоническая.       «Цвет пепла, — подумал он, проводя большим пальцем по ткани. — Цвет моего будущего. Ни тьма, ни свет, лишь серый пепел того, чем я был».       Он всё же надел её, стараясь не смотреть на свои замотанные, прижатые к телу крылья. Бинты уже не так сильно давили, но ощущение их присутствия туго сковывало, напоминало о сломанных под перьями костях. Лекарь сказал, что кости срастутся правильно.       — Без отклонений, — пробормотал тогда лекарь, ощупывая края крыльев своими холодными пальцами. — Если не будет дёргаться.       Иэрос стиснул зубы, помотрел в стену и думал о том, что когда-нибудь он снова сможет расправить их. Когда-нибудь. Если Хэймон позволит.       «Когда-нибудь… — он повторил это слово, как молитву. — Однажды я снова почувствую ветер под перьями. Даже если это будет ветер ада».       Он закатал рукава до локтей. Потом плеснул в лицо водой из кувшина, стараясь смыть остатки липкого, тревожного сна, который снова мучил его этой ночью. Ему снился отец. Мехиэль стоял в какой-то бесконечной белой пустоте, где не было ни стен, ни пола, ни потолка. Его губы шевелились, Иэрос не слышал ни слова. Только видел синие глаза отца, медленно наливающиеся чернотой, словно чернила пропитывают светлую ткань.       «Ты больше не мой сын», — прочитал он по его губам. И проснулся.       Стук в дверь раздался как раз в тот момент, когда он проводил мокрой ладонью по лбу, прогоняя остатки кошмара. Стук был коротким, однозначным — не просьба, а предупреждение. Дверь отворилась, и на пороге появился Хэймон.       Сегодня принц демонов был одет иначе, чем в прошлый раз. На нём был длинный до середины бедра чёрный камзол с высоким стоячим воротником. Чёрные волосы Хэймона были частично собраны назад, открывая виски и острые скулы. Огромные чёрные крылья, обычно плотно сложенные за спиной, сегодня были слегка приоткрыты.       — Ты готов, — произнёс Хэймон, и это был не вопрос.       Его чёрно-багровые глаза медленно оценили фигуру ангела, задерживаясь на серебристой тунике, на закатанных рукавах, обнажающих тонкие, но всё ещё хранящие остатки мышечной силы предплечья, на бинтах, сковывающих его крылья. На босые ступни Иэроса, стоящие на холодном каменном полу. Хэймон задержал на этом взгляд, но ничего не сказал.       Иэрос сжался, ощущая, как холод поднимается от камня к щиколоткам. Ему стало стыдно стоять вот так, босиком, перед этим безупречным демоном, словно нищий на паперти. Но в другую секунд он заставил себя стоять прямо.       — Куда мы идём? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Получалось плохо. Внутри всё дрожало. Не от страха перед Хэймоном, а от неизвестности. От того, что он впервые покинет эту комнату, ставшую его клеткой.       — Я же сказал, — Хэймон шагнул в комнату и остановился в паре шагов от ангела. — Мы пройдёмся по дворцу. Я покажу тебе Пандемониум.       — Зачем? — вырвалось у Иэроса раньше, чем он успел сдержать вопрос. — Чтобы тыкать в меня пальцем и говорить: «Смотрите, вот живой ангел, сын самого Мехиэля и он теперь наш»?       Хэймон чуть склонил голову набок. В его чёрно-багровых глазах мелькнуло что-то странное. Но насмешка, но что-то более близкое к ней. Лёгкая, едва заметная тень иронии.       — Если бы я хотел «тыкать в тебя пальцем», Иэрос, я бы уже выставил тебя в клетке на центральной площади в первый же день, — произнёс он ровным низким голосом. — Я этого не сделал. И не сделаю.       Иэрос открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. В словах демона была та самая неумолимая логика, которую он одновременно ненавидел и боялся. Хэймон действительно не выставил его на всеобщее обозрение. Действительно держал в комнате, а не в подземелье. Но почему?       — Тогда зачем?       — Потому что, — Хэймон сделал ещё один шаг вперёд, и теперь их разделяло едва ли больше вытянутой руки. — Я хочу, чтобы ты понял, где ты находишься. Ты не в темнице. Ты в моём дворце. И чем быстрее ты это поймёшь, тем легче тебе будет.       — Легче? — горькая усмешка исказила бледные губы Иэроса. — Ты говоришь о лёгкости тому, чей дом разрушен, чей отец в цепях, чей народ обречён на вымирание?       — Я говорю о твоём выживании, — отрезал Хэймон и в его голосе впервые за весь разговор проскользнула какая-то новая непривычная интонация. Похожая на нетерпеливое наставление. — Ты можешь провести остаток своей жизни, отказываясь от еды. Или можешь научиться жить в новых условиях. Выбор за тобой, ангел. Я лишь даю тебе возможность увидеть то, что тебя окружает.       Иэрос вдруг почувствовал, как в горле встаёт тугой ком. «Он говорит со мной как с ребёнком. Нет. Как с птенцом, выпавшим из гнезда. И я действительно… действительно не знаю, что мне теперь делать». Он ненавидел этого демона. За его спокойную, неумолимую логику. За то, что в его словах был резон. За то, что он был прав. И за то, что в какой-то извращённой, немыслимой степени он был милосерден.       — У меня нет обуви, — сказал он наконец, отводя взгляд на свои босые ступни.       Хэймон проследил за его взглядом. Затем повернулся к двери и бросил короткий приказ в коридор, где, по-видимому, ожидал слуга:       — Принеси обувь для ангела.       Слуга возник почти мгновенно — невысокий, сутулый, с бегающими глазами, которые он тут же опустил в пол, едва встретившись взглядом с Иэросом. В руках слуги была пара лёгких туфель из мягкой светлой кожи. Он поставил их на пол перед ангелом и исчез так же бесшумно, как появился.       Иэрос нагнулся, чтобы надеть их, и поморщился — замотанные крылья даже в зафиксированном состоянии отозвались тупой ноющей болью на любое резкое движение. Пальцы, дрожа и не слушаясь, едва пытались просунуть ногу в туфлю. «Это унизительно, — подумал он, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Быть настолько слабым, что даже обуться — целое испытание. Если бы отец видел меня сейчас…»       Он не просил помощи, но Хэймон заметил затруднение. Принц демонов не стал ждать, пока Иэрос справится сам, он просто шагнул вперёд, опустился на одно колено и, прежде чем ошеломлённый ангел успел возразить, подхватил туфлю, аккуратно надел её на ступню ангела. Иэрос замер, не в силах пошевелиться. Прикосновение было лёгким, почти неощутимым, но от того по коже побежали мурашки. Хэймон — принц демонов, сын Шанкса — стоял перед ним на коленях и надевал ему обувь, как слуга.       — Что ты делаешь? — выдохнул Иэрос, когда дар речи вернулся к нему.       — Помогаю, — коротко ответил Хэймон, поднимаясь и отряхивая колено. Его лицо оставалось по-прежнему непроницаемым. — Тебе трудно наклониться с повязками. Это не слабость. Идём.       Он развернулся и направился к двери, не оборачиваясь, полностью уверенный, что Иэрос последует за ним. И тот последовал. А что ему ещё оставалось?       «Я иду за демоном, словно ручной зверёк на поводке, — горько усмехнулся про себя Иэрос. — Но, по крайней мере, я иду сам».       Коридор встретил их тенями и отблесками. Пол был выложен чёрным обсидианом, отполированным до такой степени, что в нём отражались огни редких светильников. Стены, тоже из чёрного камня, были украшены резьбой, изображающей сцены битв. Иэрос шагал чуть позади Хэймона, успев разглядеть фрагмент: огромная армия демонов сливались в единую грозную тучу, а над ними парила фигура с копьём, в которой без труда угадывался Шакс.       — Это работа мастера грешников, — негромко произнёс Хэймон, заметив, что ангел разглядывает резьбу. — Он был скульптором при жизни. Вырезал статуи для королей. А здесь, после смерти, получил в распоряжение целые мили каменных стен. Говорил, что это лучший заказ в его карьере.       Иэрос оторвал взгляд от резьбы, посмотрев на демона.       — Ты говоришь о грешниках так, словно он был просто ремесленником.       — А кто он ещё? — Хэймон чуть повернул голову и его профиль — прямой нос с едва заметной горбинкой, тонкие плотно сжатые губы, острый подбородок, вырисовался на фоне мерцающих теней. — Он нарушил закон своего мира и попал сюда. Это не значит, что его талант перестал существовать. В Аду ценят мастерство. Без него не построить город.       Иэрос хотел возразить, хотел сказать, что Ад — это место наказаний, а не мастерских, но что-то остановило его.       Они миновали несколько перекрёстков и каждый раз стражи, демоны в чёрных доспехах, склоняли головы перед Хэймоном, ударяя кулаком правой руки по нагруднику в знак приветствия. На Иэроса они смотрели с откровенным, жадным любопытством, которое не могли скрыть даже дисциплинированные лица. Ангел чувствовал эти взгляды кожей — липкие, изучающие, раздевающие. Некоторые стражники перешёптывались за его спиной и их голоса, низкие, гортанные, эхом разносились по коридору.       — Это ангел?       — Тот самый? Сын Мехиэля?       — Говорят, Его Высочество взял его как личный трофей…       Хэймон, шедший на полшага впереди, не оборачиваясь, внезапно произнёс:       — Выпрями спину.       — Что? — Иэрос чуть не споткнулся от неожиданности.       — Ты слышал, — голос Хэймона был ровным, негромким, но в нём прорезался тот самый стальной командный оттенок, который не терпел возражений. — Выпрями спину. Расправь плечи, насколько это позволяют повязки. И делай вид, что этот коридор принадлежит тебе. Ты сын архангела. Веди себя соответственно.       Иэрос поймал себя на том, что действительно сгорбился, инстинктивно пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от чужих взглядов.       Он выпрямился. Медленно, превозмогая боль в крыльях и в собственном сердце. Поднял подбородок. Расправил плечи ровно настолько, чтобы не потревожить замотанные кости. Шаг его стал твёрже.       — Так-то лучше, — едва слышно бросил Хэймон.       Они вышли в главный зал. Это было огромное, колоссальное помещение, вырубленное в чёрной скале. Купол терялся где-то вверху, на такой высоте, что Иэрос не мог разглядеть его вершины. Колонны из чёрного камня, покрытые резьбой, уходили ввысь, как окаменевшие древесные стволы. Между ними прохаживались демоны, кто-то в доспехах, кто-то в длинных, богато украшенных одеждах. Воздух был наполнен низким, непрерывным гулом голосов, отражающихся от стен.       Когда Хэймон и Иэрос вошли в зал, гул голосов на мгновение стих. Затем возобновился с новой силой, но теперь в нём явственно слышались удивление, а порой и возмущённые нотки. Иэрос чувствовал на себе взгляды. Десятки, если не сотни глаз. Они буравили его, изучали, разбирали по частям. Молодой демон с длинными изогнутыми рогами подтолкнул локтём своего спутника, что-то прошептал ему на ухо и хмыкнул. Две демоницы в тёмно-багровых платьях, сверкающих гранатовыми подвесками, остановились и, прикрывая рты веерами из чёрных перьев, обменивались быстрыми, возбуждёнными репликами. Старый демон в тяжёлой мантии, опирающийся на посох с навершием в виде черепа, задержал на ангеле долгий, замутнённый взгляд и его тонкие губы тронула едва заметная усмешка.       — Это ангел… тот самый, сын Мехиэля…       — Какой бледный…       — Смотри на его крылья. Говорят, ему их сломали, чтобы он не покинул Ад…       — Молодой совсем. Он даже моложе нашего принца, кажется…       — Какой позор для Рая — отдавать такого птенца в плен…       — Что ты, это же милость нашего господина Шакса — оставить его в живых…       Каждый взгляд был словно удар хлыста. Каждый шёпот отдавался в ушах звоном. Иэрос ненавидел их любопытные, насмешливые, безжалостные взгляды. Но больше всего он ненавидел собственную беспомощность.       Хэймон, казалось, вообще не замечал суеты вокруг. Он шёл сквозь толпу ровным, размеренным шагом, и демоны расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Однако Иэрос заметил, как принц чуть изменил траекторию, смещаясь так, чтобы идти ближе к ангелу, почти прикрывая его своим плечом. Молчаливый жест защиты, который остался незамеченным ни для кого в зале.       Затем Хэймон свернул в боковой проход. Здесь было тише, прохладнее и, главное, безлюднее. Иэрос вздохнул с облегчением, когда гул голосов стих за поворотом и его плечи чуть опустились. Напряжение последних минут всё ещё держало его в тисках, но дышать стало легче.       — Куда мы идём? — спросил он, когда они прошли ещё несколько поворотов и оказались перед высокой аркой, за которой угадывался неяркий рассеянный свет.       Хэймон не ответил. Он просто шагнул в арку, Иэрос последовал за ним. И замер на пороге.       Это был сад. Сад в самом сердце Ада.       Перед ним раскинулось пространство, огороженное высокими, увитыми плющом стенами из потемневшего от времени камня. Небо над головой, а здесь было небо, не совсем такое, как в Раю, здесь оно было тёмно-синим, густым, без единой звезды.       Дорожки, вымощенные гладким, почти чёрным булыжником, проходили между клумбами. На клумбах росли цветы, странные, невиданные Иэросом прежде. Лепестки одних отливали бархатисто-фиолетовым, почти чёрным по краям и светились изнутри. Другие напоминали розы, но их лепестки были алыми, как свежая кровь и источали слабый терпкий аромат. Третьи, низкие кусты, светились собственным светом — мягким, зеленоватым, словно светлячки.       Вдоль дорожек росли деревья с тёмной, почти чёрной корой и густой кроной, образующей естественный свод над головой. Листва была густо-фиолетовой.       Воздух здесь был совсем другим — не душным и жарким, как в коридорах, а прохладным, почти сладким. Пахло влажной землёй, теми самыми алыми розами и какой-то пряной травой. Иэрос глубоко вдохнул, чувствуя, как прохлада наполняет лёгкие, вытесняя спёртый воздух его комнаты-клетки.       — Этот сад заложил мой прадед, — голос Хэймона раздался совсем рядом, вырывая ангела из оцепенения. — Здесь собраны растения со всех кругов Ада. И несколько… с присоединённых территорий.       «Присоединённых территорий». Иэрос понял, что он имеет в виду. Райские цветы, вывезенные из разграбленных садов, тоже были здесь. Эта мысль должна была вызвать гнев, но вместо этого вызвала лишь тупую ноющую боль. На гнев у него просто не было сил.       — Здесь никого нет, — заметил Иэрос, разглядывая пустые дорожки.       — Да, — подтвердил Хэймон, останавливаясь у невысокой каменной скамьи, увитой всё тем же плющом. — Вход в дворцовый сад разрешён только членам правящей семьи. И их гостям.       — Я гость? — Иэрос не сдержал горького смешка. — Или всё-таки трофей?       Хэймон повернулся к нему. Его чёрно-багровые глаза в полумраке сада казались почти полностью чёрными, лишь где-то в глубине зрачков тлел слабый багровый оттенок.       — Сегодня — гость, — ответил он. — Присаживайся.       Иэрос опустился на скамью. Камень был прохладным. Он впервые за всё время пребывания в Аду сидел не в заточении, не в четырёх стенах, а под открытым небом. Пусть и под чужим, тёмным, лишённым звёзд.       Хэймон опустился на скамью рядом — на некотором расстоянии, достаточном, чтобы не вторгаться в личное пространство ангела, но и не настолько далеко, чтобы это выглядело как брезгливость. Он сидел прямо, положив одну руку на колено, другую — на спинку скамьи. Его крылья, сложенные за спиной, слегка касались земли и длинные маховые перья едва заметно подрагивали от лёгкого ветерка, гуляющего по саду.       Несколько минут они сидели молча. Иэрос смотрел на цветы, на тёмные деревья, на это странное небо без звёзд. 🪽«Ад, который я представлял себе бесконечным огнём, ямой с воплями грешников, оказался другим. Более сложным. Здесь есть резьба на стенах, созданная руками талантливых скульпторов. Здесь сады с цветами». Здесь был принц, который надел ему обувь и прикрывал плечом от любопытных взглядов. И это не укладывалось в голове. Это разрушало его представление о мире, о добре и зле, о свете и тьме.       Возможно, именно поэтому он задал вопрос, который вертелся у него на языке уже несколько дней. Вопрос, который не давал ему покоя с того самого момента, когда он впервые открыл тонкую книгу в чёрном кожаном переплёте.       — Почему ты оставил мне книгу?       Хэймон повернул голову. В его чёрно-багровых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Он явно не ожидал этого вопроса.       — Книгу? — переспросил он.       — Сборник стихов, — уточнил Иэрос. — Ты положил его на поднос вместе с едой. Я думал, это какая-то уловка.       — И ты всё равно прочитал, — заметил Хэймон, и уголки его губ чуть дрогнули.       — У меня не было выбора, — он мотнул головой. — Я был заперт в четырёх стенах. Я был даже готов на ловушку, лишь бы чем-то занять голову. Но это оказались просто стихи.       — Тебе не понравилось?       — Я не сказал этого, — Иэрос нахмурился, подбирая слова. — Я не всё там понял, но… — он запнулся. — Я дочитал до конца, — признался он тише.       — Это стихи одного грешного поэта, — произнёс Хэймон, глядя куда-то в глубину сада, на мерцающие цветы-колокольчики. — При жизни был знаменит, но его произведения были запрещены за вольнодумство. Здесь он пишет до сих пор. У него есть целые тетради новых стихов, написанных в Аду. Я думаю, тебе будет очень интересно.       — Почему? — голос Иэроса дрогнул. — Почему ты думал, что мне, ангелу, сыну того, кого твой отец пленил, будет интересно читать стихи грешника? Зачем тебе вообще думать о том, что мне может быть интересно?       Хэймон молчал. Его пальцы, до этого рассеянно отбивавшие ритм по спинке скамьи, замерли.       — Ты разговариваешь со мной так, словно тебе есть до меня дело, — продолжил Иэрос. — Но я твой пленник. Ты сам выбрал меня как живой трофей. Какая разница, сойду я с ума или нет?       Хэймон некоторое время рассматривал его молча. В его взгляде проступало что-то новое и задумчивое, словно он сам искал ответ на этот вопрос.       — Ты когда-нибудь видел, как горит лунный камень? — спросил он вдруг, Иэрос вздрогнул от неожиданной смены темы.       — Лунный камень не горит. Он камень, — секунду помолчав сказал Иэрос.       — В Аду всё горит, — возразил Хэймон и в его голосе проскользнула какая-то тяжёлая, мрачная ирония. — Но суть не в этом. Я спрашиваю не о твоём пребывании здесь, Иэрос. А о твоей жизни. Твоей. Той, что была до войны, до штурма, до всего этого.       Он сделал паузу и в воздухе повисло ожидание. Иэрос напрягся.       — Ты когда-нибудь видел, как цветёт эридантус? — продолжил Хэймон и его голос стал чуть тише, интимнее, словно он делился чем-то глубоко личным, а не говорил с пленником. — Это райский цветок. В ваших садах, кажется, он растёт у восточных врат.       Иэрос молчал, чувствуя, как внутри всё леденеет от осознания. Демон знал названия райских цветов, говорил о садах Рая как о чём-то, что он изучал.       — Я слышал, — продолжал Хэймон и его чёрно-багровые глаза не отрывались от лица ангела. — Что его лепестки раскрываются только раз в столетие. И когда это происходит, они поют. Буквально. Вибрация лепестков создаёт звук, похожий на хрустальный перезвон. Это правда?       — Правда, — выдавил Иэрос наконец. — Я видел это однажды. Отец… отец взял меня с собой к восточным вратам и мы стояли там всю ночь. Эридантус раскрылся на рассвете. Он мерцал так, словно внутри его лепестков горели маленькие солнца. И он действительно пел. Звук был тихим, но я слышал каждую ноту. Это было… я никогда не забуду этого.       Он замолчал, чувствуя, как воспоминание накрывает его с головой. Холод предрассветного сада, сильная и тёплая рука отца, лежащая на его плече. Мехиэль тогда улыбался спокойной, мудрой улыбкой, которую Иэрос так любил. «Смотри, сын, — сказал он тогда. — Это чудо, которое случается раз в столетие. Цени момент».       Теперь отец в цепях. Теперь цветок, возможно, сорван или сожжён. Или вывезен в этот самый сад, где сейчас сидят они.       — Я никогда не видел эридантус, — произнёс Хэймон и в его голосе прозвучала странная, почти неуловимая нотка похожая на завистьу. — У нас здесь нет таких цветов. Ничего, что цветёт раз в столетие и поёт на рассвете. Здесь всё другое. Выносливое. Приспособленное к огню. К пеплу. К холоду, который сменяет жар так быстро, что обычные растения просто не выдерживают.       Он наклонился, сорвал травинку, выросшую у подножия скамьи, и растёр её между пальцами. От травинки пошёл тонкий, горьковатый аромат.       — Это ашер-трава, — сказал он, протягивая её Иэросу. — Она растёт только на пепелищах. Там, где что-то сгорело дотла. Её корни уходят в золу и пепел и питаются тем, что осталось. И всё же она растёт.       Внимательно смотрел и слушал. Ашер-трава. Растущая на пепелищах. Питающаяся тем, что осталось. И всё же — живая.       — А что насчёт полёта? — спросил вдруг Хэймон и его голос стал на тон ниже. — Каково это — летать с белыми крыльями? В вашем небе, полном звёзд?       Иэрос перевёл взгляд на свои замотанные бинтами крылья. В груди что-то болезненно сжалось.       — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе о полёте, когда мои крылья сломаны, а твой отец закрыл сам источник света, дарующий нам силу? — спросил он, и в голосе его прозвучала глухая, заострённая боль, смешанная с гневом.       Хэймон выдержал его взгляд.       — Да, — ответил он просто. — Именно поэтому я хочу, чтобы ты рассказал. Потому что сейчас ты не можешь летать. Но ты можешь помнить. А пока ты помнишь — ты жив.       Иэрос закрыл глаза. Перед его внутренним взором встали картины, которые он, казалось, уже и не надеялся увидеть вновь: бескрайнее сияющее небо Рая, пронизанное золотыми лучами, его собственные крылья, белые, раскрывающиеся во всю ширь, тёплые потоки воздуха под ними. Чувство невесомости. Свободы. Полёта.       Он открыл глаза и резко, почти незаметно, смахнул слезинку тыльной стороной ладони. Посмотрел на Хэймона.       — Ты скучаешь по дому, — произнёс демон утвердительно.       — Каждый миг, — ответил Иэрос и голос его сорвался на хрип. — Каждую секунду.       Сад погрузился в тишину. Только цветы-колокольчики тихо перезванивались в полумраке, да где-то в кронах деревьев шелестела листва.       А потом Хэймон задал новый вопрос. Совсем не тот, который Иэрос ожидал:       — Как твой народ выбирает себе пару?       Иэрос повернулся к нему всем корпусом, забыв о боли в крыльях. Его голубые глаза расширились от изумления.       — Что?       — Ты слышал, — спокойно повторил Хэймон. — У демонов это происходит через борьбу. Сильнейший берёт того, кого хочет. Но вы, ангелы, другие. Как это происходит у вас?       — Ты… — Иэрос осёкся, не веря своим ушам. — Мы говорили о цветах, о полёте, о траве… а ты спрашиваешь меня о том, как ангелы влюбляются?       — А почему нет? Это часть вашей природы. А я хочу понять вашу природу.       В голосе Хэймона не было ни тени пошлости или насмешки. Только тот же сосредоточенный, аналитический интерес.       Иэрос пристально вгляделся в лицо демона, ища подвоха, но не нашёл.       — Мы просто… — произнёс он медленно, с трудом подбирая слова. — Ангел вырывает из своего крыла перо и отпускает его в воздух. Второй ангел должен поймать перо до того, как оно коснётся земли. Это… своего рода проверка… Если перо начинает сиять — их суть едина.       — Ты когда-нибудь…? — начал Хэймон, но не закончил.       Иэрос покачал головой.       — Нет. Слишком молод. Отец говорил, что моё время ещё придёт. Но это было до того, как ваш народ уничтожил источник. Без него перо не начнёт сиять. И теперь это невозможно.       Хэймон ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел на ангела и в его взгляде Иэрос читал что-то новое, что не мог понять. Не жалость. Не торжество. Что-то более сложное.       — Возможно, — произнёс Хэймон после долгой паузы, и его голос, низкий, пронизывающий тишину сада, прозвучал почти задумчиво. — Источник не уничтожен полностью. Мой отец сказал, что он просто закрыт. А закрытое можно открыть.       Сердце Иэроса пропустило удар.       — Зачем тебе открывать его? — выдохнул он, подавшись вперёд и впиваясь взглядом в лицо демона. — Чтобы поработить нас окончательно?       — Чтобы понять, — повторил Хэймон свою излюбленную фразу. А затем добавил тише, почти про себя, глядя куда-то в глубину сада: — И, возможно, чтобы увидеть, как светится твоё перо.       Иэрос замер, чувствуя, как внутри что-то обрывается и одновременно завязывается в новый тугой узел. Эта фраза прозвучала слишком лично. Слишком интимно. Словно демон не собирал информацию о вражеской расе, а интересовался конкретно им. Конкретно Иэросом.       Ему стало страшно. Страшно от того, что он больше не чувствовал к Хэймону той чистой, незамутнённой ненависти, которую чувствовал в первые дни. Внутри него, помимо боли и гнева, зарождалось что-то ещё. Что-то, чему он не мог дать название.       Он отвёл взгляд, уставившись на светящиеся цветы-колокольчики, пытаясь собраться с мыслями.       — Мне холодно, — сказал он. — Я хочу вернуться в комнату.       Он солгал. Ему не было холодно. Он просто больше не мог выносить этот разговор. Эти вопросы. Этот взгляд.       Хэймон поднялся, без единого слова. Он снова стал тем же непроницаемым принцем Ада, каким был: прямая спина, плотно сжатые губы, холод в глазах.       — Как скажешь, — произнёс он, протягивая ангелу руку, чтобы помочь подняться.       Иэрос колебался секунду, глядя на его ладонь. Затем вложил в неё свою — бледную, дрожащую, с побелевшими костяшками пальцев. Рука Хэймона была горячая. Обжигающе горячая.       Он не отпустил её сразу. Задержался на долю секунды дольше, чем требовалось, прежде чем разжать пальцы.       — Идём, — сказал Хэймон, первым направляясь к выходу из сада.       Иэрос пошёл за ним, чувствуя, как в груди, где-то глубоко под замотанными бинтами крыльев, что-то болезненно и сладко ноет.       Они шли обратно по коридорам Пандемониума и полностью молчали. Но в этот раз Иэрос не слышал шёпотов за спиной. Не видел любопытных взглядов. Он видел только широкую прямую спину Хэймона перед собой и всё ещё чувствовал на своей ладони отпечаток его обжигающего прикосновения.