studio approval

      День записи главного сингла альбома держал участников в напряжении по самым разным причинам, но главной из них был Умути. Известный своим спокойным нравом и лёгким характером, в студии лидер словно превращался в другого человека. Он становился пугающим. Когда брали верх его перфекционизм и продюсерская сторона, пощады не было никому. Его цель заключалась в том, чтобы вытянуть из них максимум, заставить раскрыть весь потенциал, но напряжённый, ничего не упускающий взгляд и жёсткие, требовательные комментарии могли ошеломить, а иногда даже усилить уважение к нему. Умути был неумолим, он заставлял переписывать одну и ту же строчку снова и снова, пока результат его не удовлетворял. Он не терпел посредственности и свято верил в то, что его участники всегда способны на большее.       Но, в отличие от остальных, Руи жил ради этих дней. Именно тогда он больше всего жаждал и ценил похвалу Умути, потому что она была настоящей, выстраданной. Умути никогда не разбрасывался комплиментами, особенно во время записи. Поэтому даже мимолётного кивка одобрения было достаточно. Для Руи признание Умути было кислородом. Оно придавало смысл его творчеству и всей карьере. Его отчаянная потребность в этом признании не ускользала ни от кого: Руи опирался на Умути во всём. А Умути, осознанно или нет, пользовался этим, чтобы выжать из Руи лучшее. Выверенная система дозированной похвалы заставляла его превосходить любые ожидания. Руи разрушал границы дозволенного, разжигал творческий потенциал, вдохновлял. Он был музой Умути. И, если коротко, они идеально дополняли друг друга.       Когда Руи вошёл в студию, по его спине пробежала дрожь при одном виде Умути в рабочем режиме. Тот сидел рядом с режиссёром, делая пометки на листах с текстами, лоб нахмурен, губы сжаты в тонкую линию, верный признак полной сосредоточенности. На нём была чёрная водолазка под тёмной курткой и простые серые брюки. Руи не мог не восхититься тем, насколько непринуждённо и изысканно он выглядел.       Умути заметил их появление и поднялся с нарочитой медлительностью, по крайней мере, так это ощущалось для Руи. Оказавшись лицом к лицу, Руи вспыхнул. Строгость, высеченная в чертах Умути, была неотразимой. Ему не терпелось вырвать похвалу у своего сурового парня.       — Вы выучили свои партии? — спросил Умути, окидывая их критическим взглядом. Хён и Хару обменялись виноватыми взглядами, их ночной игровой марафон читался без слов. Хён застыл, не в силах вымолвить ни звука. Хару не осмелился признаться, боясь лишиться благосклонности Умути. А вот Руи держался прямо и спокойно, образцовый ученик. Свои строки он выучил безупречно ещё несколько дней назад, но осведомлять не собирался. Он понимал: Умути и так всё знает.       Умути уловил их молчание и вздохнул. Невольно его голос наполнился сухой иронией:       — Расслабьтесь. У нас весь день впереди. Уверен, после пары десятков дублей вы будете знать текст наизусть. Он хотел их успокоить, но их покорные кивки вовсе его не расстроили. Он привык быть и «хорошим», и «плохим» полицейским одновременно.       — Отлично. Свою часть я сделал. Сначала Хён, потом Руи, затем Хару. Понятно? — как всегда спросил он строго, но с заботой.       — Да, — мгновенно ответил Руи. Каждое слово Умути было священным приказом.       Умути посмотрел на него, и на губах мелькнула тень улыбки, его порадовало это рвение. Поддавшись смелому порыву, Руи убрал с его лба выбившуюся прядь, надуманный предлог прикоснуться к нему. Его пальцы задержались в волосах Умути. Умути прикрыл глаза, смакуя это прикосновение. Ему нравились прикосновения Руи.       — Я тоже согласен, хён, — вмешался Хару, заработав предательский взгляд Хёна.       — Предатель! — прошипел Хён, тыча в него пальцем. — Конечно, ты согласен, у тебя будет дополнительное время на практику!       Хару моргнул в ответ с притворной невинностью, делая вид, что не слышит. Умути оправился от короткой передышки и вернулся в режим лидера.       — Мы начинаем через пять минут. Готовьтесь.       Когда он ушёл, Хён театрально рухнул на диван в студии. Он уткнулся лицом в подушку и прокричал в неё своё разочарование. Хару легонько похлопал его по спине. — С меня хватит. Я умру сегодня, — захныкал Хён, его голос был приглушен тканью.       — Не драматизируй, Хён. Всё будет хорошо, — засмеялся Хару, но тут же закрыл рот под убийственным взглядом Хёна.       — Ты, кто бы мог подумать, пытаешься меня утешить? После твоей гениальной идеи играть всю ночь? Боже, Умути-хён с меня кожу живьём сдерёт! — Хён зажал голову руками, лицо искажено истинным ужасом. Умути он боялся больше всех.       — Из-за чего ты так нервничаешь? — Руи сел рядом с ним, поглаживая его по волосам. Хён уронил голову на колени Руи.       — Ты хоть был рядом, когда мы записывали «I’mma Be»? Он просто разнёс меня в клочья. Жёсткой критикой! Я недели спал с кошмарами! Я травмирован! Стоит мне сюда зайти, я превращаюсь в полного пессимиста. У меня будут шрамы на всю жизнь! — Хён, как обычно, полностью скатился в режим катастрофы.       Руи же не отмахнулся от него, он знал, что Хён ощущает всё остро и искренне ценит и свою работу, и мнение Умути.       — Он всех ругает. Всё не так уж и плохо, — успокоил его Руи, играя с челкой Хёна.       — Да, но он больше хвалит тебя, хён, — отметил Хён, и Хару подтвердил это быстрым кивком.       Руи сдержал самодовольную улыбку. Конечно, он это заслужил, Руи этого добился. Завоевать одобрение Умути было подвигом, и Руи гордился своими победами.       — Да брось, хён строг, потому что видит наш потенциал и хочет совершенства. Если он строг с тобой, значит, он верит в тебя. Он всегда говорит, что у тебя уникальный голос, что группа была бы не та без тебя, — Руи не лгал, Умути признавался в этом ему наедине.       — Он правда так говорит? — глаза Хёна загорелись. Если бы он был щенком, его хвост был бы распушен. Руи твёрдо кивнул. — Ну да, мой голос в некотором роде уникален.       Хару закатил глаза. Руи хихикнул от внезапного повышения эго Хёна.       — Видишь? Настрой! Это главное. Сохраняй настрой, и у тебя всё получится, — подбодрил его Руи, украдкой взглянув на вернувшегося Умути.       — Да, настрой — это всё! — эхом отозвался Хару.       — Хён, — голос Умути прорезал воздух, холодный и отстранённый, когда он просматривал свои записи.       Хён сглотнул и встал. Он заметно побледнел.       — Моё время пришло.       — Хён, файтин! — Хару показал два больших пальца, поднятых вверх.       — Этого бы не случилось, если бы я стал комиком, — пробормотал Хён, направляясь к звукооператорской. Перед тем как войти, он бросил им взгляд, словно человек, идущий на эшафот, из-за чего Руи и Хару хихикнули.       Сессия Хёна длилась 90 минут, что намного короче, чем в прошлый раз. Он вышел потрясённый, с растрёпанными волосами, как будто пережил ураган. Он рухнул на диван, испустив глубокий вздох.       Умути выключил микрофон на стенде и повернулся к нему. Выражение его лица оставалось суровым, но в нём промелькнула улыбка… облегчения? Удовлетворения?       — Хорошо. Намного лучше, чем на репетициях, Хён-а. В последнем дубле была та энергия, которая нам была нужна, — не слишком громкая похвала, но для Хёна, только что вышедшего из ада, это прозвучало по-ангельски. Слабая, недоверчивая улыбка тронула его губы.       Руи почувствовал укол зависти. Наблюдение за тем, как Хён добивается признания, каким бы незначительным оно ни было, разжигало его собственный голод. Он хотел своего. Хотел, чтобы настала его очередь. Хотел, чтобы эти проницательные глаза были прикованы к нему, чтобы этот требовательный голос формировал его, чтобы эта почти похвала превратилась в овацию только для него.       Руи, однако, был рад за него. Он тепло улыбнулся и толкнул Хёна в плечо.       — Ты был великолепен.       Хён ещё сильнее расслабился, облегчение захлестнуло его.       — Серьёзно? Я был так напуган… но я думаю… Думаю, в этот раз всё прошло лучше?       Хару вмешался, взъерошив и без того растрёпанные волосы Хёна:       — Намного лучше! Ты отлично справился с этой высокой нотой, Хён!       Умути легко, своими длинными пальцами, отрегулировал ползунки на консоли. Его проницательный взгляд скользнул по комнате и остановился на цели. Руи затаил дыхание.       — Руи, — сказал Умути стальным голосом, обёрнутым в бархат. — Иди сюда.       Руи мгновенно вскочил на ноги, прервав Хёна на полуслове, и уже направляясь к кабинке, не оглядываясь.       Руи вошёл в вокальную кабинку, наушники тяжело давили на уши. Он улыбнулся отработанной улыбкой в камеру, снимающую закулисный контент для фанатов, но пульс стучал в рёбра. Он сжимал лист с текстом песни: слова он знал наизусть, но страх подвести Умути заставлял бумагу хрустеть в его руках. Сквозь стекло звукорежиссёр наблюдал безразлично. Но взгляд Умути был как скальпель — точный, неподвижный, препарирующий.       — Всё не так страшно, как я ожидал, — голос Умути зазвучал в наушниках Руи, — но когда доходим до «Float», оно должно быть выше. Мгновенно, — он продемонстрировал это, его собственный голос звучал гладко и без усилий.       Руи передразнил его, добавляя дополнительное вибрато — нервная привычка.       — Никакого вибрато, — резко, как разбитое стекло, вставил Умути. — Бемоль. Чистый. Как будто прыгаешь с обрыва.       Рут вздрогнул. Идиот. Он повторил строчку, голос напрягся. Умути снова исправлял его: «Более мягкие согласные», «Открой горло», «Меньше дыхания, больше силы из груди» — каждая поправка падала камнем в пустоту внутри Руи. Выражение лица лидера оставалось гранитным. Ни проблеска тепла, ни намека на любовника, который прошлой ночью касался этими же губами кожи Руи. Раздражение сжигало грудь Руи.       «Он разочарован. Я снова его подвожу», — он выкладывался ещё сильнее, голос напрягался, но нота дрожала, была тонкой и неубедительной. Стыд жёг щеки, он не мог поднять глаза на Умути сквозь стекло.       Внезапно тон Умути изменился, стал чуть теплее, почти уговаривающим.       — Ты близок к цели. Теперь покажи мне силу, которая, я знаю, в тебе есть. Помнишь упражнение на пресс? Как я тебя учил, — его взгляд устремился на Руи, словно безмолвный приказ. Докажи мне свою силу.       Руи вдохнул, сосредоточившись на мышечной памяти, которую Умути вбил в него, напрягая диафрагму и расправляя рёбра. Он запел. На этот раз нота получилась чистой, звучной, совершенной.       Мгновение тишины. Затем…       — Вау, — в голосе Умути звучало неподдельное удовлетворение. Он наклонился вперёд, в его глазах зажёгся неподдельный огонёк. — Теперь ты эксперт. Это было так здорово.       Руки Руи прикрыли рот, сдерживая вздох. Из него вырвался тихий, радостный прыжок. Его захлестнул жар, гордость, облегчение, непреодолимый прилив похвалы. Это лишь начало. Хочется большего.       — Для этого бриджа, — продолжил Умути, понизив голос до интимного, поучительного мурлыканья, — поэкспериментируй. Найди то, что кажется естественным. Попробуй разные стили. Затем мы выберем направление.       — Понял, — выдохнул Руи, чувствуя прилив уверенности. Следующие строчки он пропел хладнокровно, отстранённо, что было стилистическим приёмом.       — Хорошо, — признал Умути, но Руи услышал в этом «недостаточно хорошо». — Теперь работай с этим. Легко. Предай перчинки.       Руи попытался. Слишком грубо.       — Используй своё тело, — приказал Умути, и в его голосе послышались нотки понимания. — Пой это так, как будто танцуешь. Позволь музыке проходить сквозь тебя, — он знал. Руи покраснел. Умути знал, как его тело реагирует на ритм, как танец раскрывает его голос. Он сдался, слегка покачивая бёдрами и расслабляя плечи. Ноты лились плавно, насыщенно, без усилий.       В наушниках Руи раздался тихий гул одобрения. Да.       Следующая часть требовала издевательского смеха, за которым следовала фраза, произнесенная шёпотом. Смех Руи прозвучал натянуто, надтреснуто.       — Смейся так, будто ты кого-то унижаешь, — наставлял Умути, и его тон внезапно стал тёмно-медовым. — Тебе знакомо это чувство, правда?       Воспоминание обрушилось на Руи, голос Умути, низкий и жестокий в темноте их спальни: «Жалкий. Умоляешь об этом вот так…». Возбуждение, острое и тягучее, скапливалось где-то внизу живота. Его член шевельнулся, набухая под джинсами. Он делал это нарочно.       — А шёпот, — продолжал Умути, не сводя взгляда с Руи через стекло, — делает это интимным. Сексуальным. Я знаю, ты сможешь, — двусмысленность повисла в воздухе, густая, как дым.       Руи изо всех сил старался сосредоточиться, чувствуя, как кровь приливает к паху. Ему удалось сделать приемлемый дубль, а в конце он импульсивно добавил хрипотцы.       — Хорошая идея, — пробормотал Умути, медленно расплываясь в улыбке. — Очень хорошая.       Эта похвала подлила масла в огонь возбуждения Руи. Он улыбнулся в ответ и слегка поёрзал, чтобы ослабить внезапное, настойчивое давление в штанах.       Английские слова сбили его с толку. Он запнулся в произношении. Умути вздохнул и резко встал:       — Подожди.       Дверь кабины заскрипела, открываясь. Умути шагнул внутрь, заполняя маленькое пространство своим присутствием, чистым потом, сандаловым деревом и абсолютной властью. Дыхание Руи перехватило. Он здесь. Он видит, как я терплю неудачу. Стыд боролся с электризующим волнением от близости.       — Вот здесь, — Умути подошёл к ему за спину, положив свою большую ладонь на нижнюю часть живота Руи. — Чувствуешь это? Нажми вот здесь, когда произнесёшь «R». Зафиксируйся, — он сильно надавил, заставляя мышцы Руи напрячься. Прикосновение обожгло Руи даже сквозь тонкую ткань рубашки.       Лицо Руи вспыхнуло. Теперь он был до боли возбуждён, уверен, что Умути чувствует исходящий от него жар, видит предательскую выпуклость. Он знает. Он должен. И всё же Умути оставался профессионалом, другой рукой указывая на текст песни. Это была пытка — грубая ладонь, оставляющая клеймо на его животе, низкий голос, рокочущий у самого уха, полное, сводящее с ума отрицание того, чего жаждал Руи.       Вспыхнула запретная фантазия: Умути прижимает его к звуконепроницаемой стене, срывает с него джинсы, овладевает им прямо здесь, в то время как режиссёр, Хён и Хару равнодушно наблюдают за происходящим через стекло. Пусть они видят. Пусть они увидят, каким хорошим он меня делает, насколько я полностью принадлежу ему.       — Сосредоточься, Руи, — голос Умути вернул его к действительности. Рука исчезла. Он вышел, дверь за ним плотно закрылась, оставив Руи опустошённым и трепещущим.       Потребовалось ещё три попытки, прежде чем Умути встал.       — Перерыв. Руи, дыши. Выпей воды, — его тон был резким, таким замкнутым.       Руи сорвал с себя наушники и бессильно привалился к холодной стене. Он провёл ладонями по лицу. Глупо. Непрофессионально. Слабо. Самоистязание накрыло мгновенно и безжалостно. Он заслужил лишь крохи похвалы, собственное тело предавало его, а песня казалась непроходимой стеной. Ему отчаянно нужно было одобрение, разрядка, прикосновение Умути без стекла между ними. В глазах защипало от слёз. Он чувствовал, как напряжение в теле выходит из-под контроля, и от этого становилось только хуже. Он ощущал себя никчёмным.       — Воды?       Руи вскинул голову. Перед ним стоял Умути, протягивая бутылку. Они были одни. Звукорежиссёр и участники группы ушли, вероятно, за кофе. На губах Умути заиграла слабая понимающая улыбка.       Он подошёл ближе, протягивая бутылку, и его пальцы коснулись Руи.       — Пей. Ты это заслужил. Ты всегда отдаёшь мне всё, что у тебя есть, — его большой палец задержался на вспотевшем виске Руи. — Мне нравится видеть тебя таким… полностью преданным. Ты же знаешь, как идеально ты мне служишь, правда?       Эти слова, тихие и собственнические, разрушили хрупкий контроль Руи. Он захныкал, подавшись навстречу прикосновению.       Взгляд Умути намеренно опустился на выпуклость на джинсах Руи, затем снова поднялся, глаза его горели мрачным намерением.       — То, как ты танцуешь, когда поёшь… пропускаешь каждую ноту через своё тело. Это опьяняет, — его рука скользнула вниз, обхватив подбородок Руи. — Неотразимо сексуально.       Первое прикосновение было наэлектризованным. Губы Умути прижались к губам Руи, заставив его судорожно вздохнуть. Это было не нежное, а требовательное прикосновение, физическое проявление того контроля, которым он владел в кабинке. Руи растаял, его руки вцепились в спину Умути, притягивая его к себе ещё ближе. Забытый листок с текстом песни упал на пол рядом с бутылкой воды.       — Уму…!       — Тише, — прорычал Умути, прикусывая нижнюю губу. — Звук записывается, — он развернул Руи и прижал его лицом к микшерскому пульту. Холодный металл коснулся покрасневшей щеки Руи. Тело Умути придавило его, твёрдое и неподатливое. Одна рука запуталась в волосах Руи, запрокидывая его голову назад. — Ты дразнил меня весь сеанс, — прошипел он, обдавая горячим дыханием ухо Руи. — Этот отчаянный взгляд… этот румянец… стояк, который, как ты думал, я не заметил, — его свободная рука скользнула вниз по груди Руи, по его дрожащему животу и коснулась ноющей выпуклости под джинсами.       Руи вскрикнул, выгибаясь навстречу прикосновению.       — Хён! Пожалуйста…!       — Пожалуйста что? — Умути провёл ладонью вниз, и это трение стало изысканной пыткой. — Скажи мне, что тебе нужно. Умоляй об этом. Будь хорошим мальчиком.       — Нужен ты… нужно твоё прикосновение… мне нужно, чтобы ты использовал меня, — лепетал Руи, бесстыдно извиваясь. — Пожалуйста, Хён! Я хорошо себя вёл, ведь так? Я пел для тебя… Так старался…       — Так и есть, — голос Умути слегка смягчился, в нём послышались нотки похвалы. — Ты принял мои поправки. Ты записал идеальную ноту. Ты был так прекрасен в своих попытках, — его пальцы быстро справились с ремнём и молнией на джинсах Руи. От внезапного дуновения прохладного воздуха на разгорячённую кожу Руи у него перехватило дыхание. Умути спустил джинсы и бельё ровно настолько, чтобы высвободить его член, твёрдый, истекающий смазкой и подрагивающий на холодном металлическом краю консоли.       — Посмотри на себя, — пробормотал Умути с собственническим трепетом в голосе. Он обхватил основание члена сильными пальцами и сжал его почти до боли. — Такой отзывчивый. Такой идеальный для меня. Моя муза, — он наклонился и укусил Руи за плечо через рубашку, а затем начал медленно и размеренно поглаживать его. — Каждый твой стон теперь принадлежит мне.       Он потянулся через консоль, его движения были плавными и отточенными. Загорелся красный индикатор — консоль была включена. Он взял ручной микрофон и поднёс его к губам Руи.       — Пой для меня, Руи, — приказал Умути, и его голос прозвучал грубым шёпотом в ушах Руи. — Позволь мне запечатлеть всё это. Стоны… всхлипы… крики. Дай мне насладиться твоей музыкой.       Откровенная извращённая интимность происходящего, когда его любовник дрочил ему, пробудила в Руи что-то первобытное. Рука Умути сжалась, большой палец скользнул по гладкой головке. Бёдра Руи дёрнулись. Из его горла вырвался высокий прерывистый стон, который идеально уловил микрофон.       — Да, — выдохнул Умути, и в его голосе прозвучало мрачное удовлетворение. — Именно так. Прекрасно. Идеально, — он ускорил темп, безжалостно выворачивая запястье при движении вверх. — Дай мне услышать, как сильно тебе это нужно. Как сильно ты жаждешь моей похвалы. Моих прикосновений.       Руи растворялся. Мир сузился до грубой руки на его члене, горячего дыхания на его шее, мигающего красного огонька, наблюдающего за его распадом. Он повторял имя Умути, перемежая его вздохами и мольбами, и каждый звук усиливался и возвращался в комнату через мониторы — ужасающая, возбуждающая обратная связь с его собственным желанием.       — Умути…! Ах! Хён! Я… Я близко… пожалуйста, позволь мне…!       — Пока нет, — прорычал Умути, болезненно сжимая свою руку и останавливая Руи на самом краю. Руи всхлипывал, сильно дрожа и испытывая мучительную потребность. Умути отпустил его волосы и обхватил рукой горло Руи, не сдавливая, а просто удерживая, заявляя свои права. Он придвинул микрофон ближе.       — Кому ты принадлежишь? — его голос звучал грубо и требовательно.       — Тебе! Только тебе, хён! — выдохнул Руи, и эти слова вырвались из его груди.       — Кто заставляет тебя так себя чувствовать? — Умути резко подался бёдрами вперёд и прижался своим твёрдым членом к заднице Руи.       — Ты! Только ты!       — Хороший мальчик, — эта похвала, грязная и страстная, стала для Руи роковой. Рука Умути снова заработала в бешеном темпе. — А теперь кончай. Кричи для меня. Дай мне всё.       Оргазм взорвался в нём, раскалённый добела, сокрушительный, вырвавшийся из самой глубины. Руи закричал, выгнув спину немыслимым образом, его голос звучал хрипло и надсадно, непристойным эхом отдаваясь в микрофоне и на мониторах. Умути поддерживал его, неустанно поглаживая и бормоча на ухо:       — Идеальный… такой идеальный… моя звезда… мой хороший мальчик, — каждое слово обжигало.       Руи безвольно прислонился к консоли, тяжело дыша. Умути осторожно опустил микрофон, отключив обратную связь, но красный индикатор продолжал гореть. Он развернул Руи и подхватил его, прежде чем тот упал. Руи выглядел разбитым: по щекам текли слёзы, губы распухли, глаза остекленели. Умути глубоко и властно поцеловал его, проникнув языком в его рот.       — Посмотри, что ты со мной делаешь, — пробормотал он, слегка отстраняясь, его дыхание было прерывистым. Он указал на записывающий пульт. — Этот звук… твой оргазм… он чистый. Необработанный. Я никогда не записывал ничего настолько совершенного, — его большой палец коснулся скулы Руи. — Я чертовски одержим тобой.       Руи прижался к нему, обессиленный, но сияющий от похвалы.       — Можем ли мы… повторить? — прошептал он, осмелев от накатившего удовольствия.       Умути тихо усмехнулся.       — Жадина, — он поцеловал Руи в лоб. — Нам ещё нужно записать твою последнюю партию. И Хару ждёт. К тому же… — он многозначительно посмотрел на дверь студии. — Чем дольше мы здесь торчим, тем выше риск, что нас поймают. Не очень-то полезно для карьеры, да?       Руи надул губы, но кивнул, неохотно смирившись с реальностью. Он быстро поправил одежду, и румянец на его щеках стал ярче.       Когда Хён и Хару вернулись, щурясь от тусклого света, Руи уже сидел в кабинке в наушниках и выглядел подозрительно собранным.       — Хорошо, Руи, давай запишем последнюю партию, — раздался спокойный и профессиональный голос Умути.       Руи вздохнул. Партия была сложной, высокая, продолжительная нота требовала чистых эмоций. Он открыл рот… и она вылилась наружу. Лёгкая. Мощная. Безупречная.       Тишина. Затем из диспетчерской раздались ошеломлённые аплодисменты. Хён изумлённо уставился на него.       — Вау! Это было невероятно! Что произошло, пока нас не было? Умути-хён дал тебе какое-то волшебное зелье?       Руи вышел из кабинки, избегая пристального, понимающего взгляда Умути. На его губах играла лёгкая, скрытная улыбка. Он чувствовал себя раскованным, уверенным в себе, удовлетворённым. Похвала всё ещё бурлила в его жилах, призрачное прикосновение рук Умути было как клеймо.       — Что-то в этом роде, — пробормотал он немного хрипловатым голосом.       Хён и Хару обменялись сконфуженными взглядами. Руи рискнул взглянуть на Умути. Лидер откинулся на спинку стула, и по его лицу медленно расползлась чрезвычайно довольная ухмылка. Их взгляды встретились, безмолвный обмен, наполненный общим грехом и обещанием большего.       — Ладно, Хару, — сказал Умути с нескрываемой гордостью в голосе, не сводя глаз с Руи. — Посмотрим, сможешь ли ты сравниться с ним по энергии.