— «Снежинки в тёмных волосах».

Как же раньше он не мог замечать подобной прелести в фигуре юного поэта? Как, оказывается, привлекательны его мягкие черты лица, как выразительны глядящие с огоньком азарта от жизни глаза и как чарующе качаются тёмные кудри, еле касающиеся плеч. Кажется, давно в душе его ничего не трепетало, а глаза так не блестели тихим восторгом, как сейчас, когда полный вольнолюбивых мечтаний Владимир воспевал высокое чувство, чуть ли не кружась в одиноком танце, подобно снежинкам, что оставались белыми хлопьями в его волосах. Очаровательный юноша, твердящий пылкие речи свои, порой выражаясь на французском, всё больше завоёвывал внимание своего друга.Евгений даже не различал смысла этих громких изречений, следя за фигурой юноши. Он чувствовал, как что-то давно забытое и отвергнутое им поднимается в груди, расплываясь особенным теплом и желанием. Столичные красавицы не могли уже произвести на него подобного впечатления, тогда как случайно встретившийся ему на пути жизни поэт вновь заставил всё внутри жить. Тоска, что преследовала его постоянно, куда-то исчезла, и остались только нежный взгляд и мирные мечтания, которые никак не могли сочетаться с пылким духом Ленского. — Евгений, друг мой, как вам? — поклонник Канта обратился к Онегину, выводя его из личных раздумий. Столичный денди похлопал глазами, окидывая взглядом вновь фигуру юноши перед ним, а после попытался вспомнить, о чём тот вообще ему твердил эти долгие две минуты. Но в глазах Владимира пробежала тень разочарования. — Неужто вы меня не слушали? Ах, как обидно! Ведь я прежде хотел с вами посоветоваться, а уж после... — Бросьте, Ленский! — отмахнулся Евгений, ласково улыбаясь. — У вас всё также пылко и возвышенно, да вы и сами это знаете. Так от чего же вам моё мнение так надобно? — Но если вы не слушали, то откуда можете знать, что всё так пылко, романтично? Или вновь угадываете? — Вновь? — Онегин чуть нахмурился, заметив, как юноша осёкся, будто сболтнул лишнего. Ленский же, слишком явно смутившись, поправил тёмные кудри свои, отводя взгляд куда-то в сторону. — Вы не впервые так на меня глядите и совершенно не слушаете, будто существо моё куда любопытнее моих творений, — скромно признался Владимир, заставив смутиться теперь уже своего друга «по случаю». Повисла странная тишина, которая не была приятной, но и давила тяжёлым грузом размышлений. Каждый из них теперь не глядел на второго, будто пытаясь для начала скрыть что-то слишком личное. А это личное меж тем так и стремилось показаться наружу словами, взглядами. Всё это было для каждого в новинку, и никто из них сейчас не знал ровным счётом ничего, что могло бы помочь поглубже спрятать или, напротив, как можно громче сказать об этом секрете. Евгений первый поднял взгляд на пылкого поэта, который что-то разглядывал на снегу под ногами. Что-то, чего явно не существовало там. Он отворачивался от Онегина, рассматривал пейзаж, но там не было почти ничего: лишь пустынные поля, небольшие холмы, да одинокий массивный дуб, возле которого они стояли. И всё укрыто было белым снегом, на фоне которого так выделялось старое дерево, две фигуры и где-то, чуть поодаль от них, карета, в которой они и приехали. — На ваших волосах очень выразительно смотрятся белые снежинки, — всё же первый сказал Евгений, немного улыбаясь и замечая, как покраснел вдруг, но не от мороза, Владимир. Поэт тихонько даже посмеялся, поднимая взгляд на стоящего перед ним «почётного гражданина кулис», а после вновь поправил тёмные локоны. — Мне очень лестно, Евгений. Однако, помнится мне, что вы не особенный любитель романтичной словесности. Так от чего же вдруг? — Просто так. И сам не знаю, что вдруг на меня нашло, а всё же вы, Владимир, весьма обаятельны: как внешне, так и нравом. Давно таких живых людей я не видал в понимании их души. Ленский, кажется, розовел всё больше. И каждый на уровне души и чувства понимал глубокий смысл сказанного, но признаваться никто не хотел. Не хотели они друг другу признаваться, что и поняли эту мысль совершенно одинаково. Но вот со стороны Евгения звучит приглашение дабы выпить бокал-другой, на что отказа он не получил. Но всю дорогу они молчали, да и по приезде диалог свой не спешили начинать. Онегин всё думал о том, не зря ли было отлично в словах его теплое чувство, в то время как Ленский мечтательно вновь и вновь повторял в своей голове этот забавный и поэтичный комплимент. Юноша пытался теперь в чертах Евгения найти что-то такое, о чём он мог бы так красноречиво отозваться, но понял, что всё существо столичного денди достойно будет многих слов. А может, и всего одного, но пылкого, горячего и действительно весомого в своём смысле. Но об этом слове они лишь подумают, не торопясь говорить вслух.