— Ну почему же… — задумался юноша. — Видели, наверное. И не раз. Но только едва ли Вы обращали внимание на их красоту. Ведь, если посмотреть внимательнее, то одна ярче другой, порой больше по размеру. И всё это на одном кусочке неба. А ведь сколько ещё таких кусочков, мой друг, по всему свету!

В руках Павел Иванович крутил небольшую алого цвета вещицу, очень похожую по формам своим на маленькое сердце. Не совсем оно человеческое, конечно же, а так, чисто символическое. И всё же оно было украшено засушенными цветами — да так аккуратно, что невольно можно подумать, будто это сердечко подарила ему какая-нибудь пылко влюблённая девушка, очень желающая покорить сурового и бесстрастного подполковника.

— Отчего Вы так бледны? Вам плохо? — Нет, спасибо, Кондратий Фёдорович, — Трубецкой постарался натурально улыбнуться. Вышло так криво, что на лице литератора отразилось какое-то сожаление. А князь и не знал причины своей бледности. Вернее, знал, но признаваться не хотел, и оттого бледнел ещё больше. — А кто стрелял в Императора?

Кому-то небо напоминает о свободе, кому-то — о чём-то совершенно далёком, нежеланном. Кто-то просто мечтает, кто-то читает молитву, а для кого-то это голубое небо с белыми облаками является источником вдохновения. А ему оно напоминало родные глаза...

А речи? Боже, я, как столичная девица, заслушиваюсь этими литературными остро́тами, хотя они всегда приносили мне лишь скуку. Никогда я, кажется, не пойму того, что теперь происходит со мной, но я чаще стал звать юнкера к себе, а он совершенно не против моей компании.