Ребус

5 марта 1951 года началось с очень странного разговора. Они завтракали омлетом и некрепким кофе, и Иосиф буднично, будто говорил такое каждый божий день, выдал: — Десять лет назад я вызывал к себе Вольфа Мессинга. Он тогда предсказал мне окончание войны в мае сорок пятого… А еще мою смерть — пятого марта пятьдесят третьего. Костя замер с вилкой у рта и очень долго не мог вымолвить ни слова. Вся эта история с Мессингом — а про его предсказания он слышал не в первый раз, хотя полную их версию (если на этот раз версия действительно была полная) — всё же слышал впервые… Вся эта история всегда казалась ему шуткой. Не самой удачной, и даже чёрной, впрочем, Иосиф иногда шутил и хуже. Но — шуткой. Легендой. Байкой, которую он, вероятно, скармливал иностранным журналистам, чтобы потом потешаться над статьями о себе в зарубежной прессе. Никогда Рокоссовскому не приходило в голову рассматривать её как правду. — Вольф Мессинг, — повторил он, медленно опуская вилку с омлетом в тарелку. И кивнул: — Да, ты говорил уже как-то о нём, однажды. Честно говоря, я не поверил тогда. Ты ведь ещё сказал, что предсказатель научил тебя читать мысли, а совершенно очевидно, что этого ты всё же не умеешь. Это был пустой постельный трëп, добавил он про себя. Разговор ни о чём после секса, цель у которого всего одна: заполнить паузу между двумя актами. И поскольку Иосиф молчал, Константин продолжил: — Сегодня пятое марта пятьдесят первого. — Да, два года осталось, — также, не меняя скучающего выражения лица, выдал Иосиф. — Иосиф, это бред, — нахмурился Костя, чувствуя, как начинает портиться настроение. — Никто не может предсказать таких вещей. Жизнь состоит из миллиона случайностей, не зависящих от нас самих, но ежедневно, ежечасно оказывающих на нас влияние. Иногда мы не можем сказать, что будет завтра. Слишком много непредсказуемых факторов. — Я просто вспомнил вдруг, — Иосиф пожал плечами, но по его глазам видно: не «вдруг». Специально ждал этой даты, чтобы сказать. — Ты действительно веришь в это? — Константин сложил руки на груди. Аппетит пропал окончательно. Иосиф сделал неопределённый жест рукой, покачивая кистью над тарелкой. «И да, и нет», расшифровывался он. — Не веришь до конца, но говоришь об этом, будто ждешь, что сбудется, — дал подробный перевод Константин. И получил на это согласный кивок. Это добило окончательно. Следующие слова он сказал с неприкрытым раздражением: — Может, он ещё сказал, от чего ты умрешь? — Нет. Я не стал спрашивать. Константин смотрел на Иосифа, и впервые за все их годы вместе он почувствовал не раздражение, а холодный, сползающий по позвоночнику страх. Не за себя — за этого упрямого, стареющего человека, который сейчас сидел напротив с видом, будто обсуждает погоду, а не собственную смерть. — Не стал спрашивать, — повторил он без выражения. — Потому что боялся услышать? Или потому что уже решил, что это неважно? Иосиф медленно отпил кофе. Рука, державшая чашку, дрожала почти незаметно — только тот, кто знал каждую его гримасу, каждое движение, мог это заметить. Константин заметил. — Неважно, от чего. Важно — когда. — Иосиф поставил чашку, и фарфор звонко стукнул о блюдце. — А «когда» он назвал очень точно. До дня. — Случайность, — упрямо сказал Константин, но его голос звучал глухо даже для него самого. — Угадал. Таких предсказателей десятки, они сыпят датами направо и налево. Рано или поздно что-то да совпадёт. — Май сорок пятого, — тихо напомнил Иосиф. Его взгляд стал остекленевшим, устремлённым куда-то в прошлое. — Я тогда думал — ерунда. Война только началась. А он уже видел конец. И видел… это. Он провёл рукой по лицу, и Константин увидел, как тонкая кожа на его висках натянулась над выступающими венами. Старость. Она подкрадывалась исподтишка все эти годы, но сейчас, в этом разговоре, проявилась с такой жестокой откровенностью, что стало трудно дышать. — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил Константин, и в его голосе прозвучала неприкрытая боль. — Чтобы я начал отсчитывать дни? Чтобы мы оба ждали? — Чтобы ты был готов, — просто ответил Иосиф. Он поднял на Константина взгляд, и в его тёмных глазах не было ни страха, ни пафоса. Была только усталая, беспощадная ясность. — Если это правда — у тебя есть два года. Чтобы решить, что делать дальше. Куда идти. Как жить без… всего этого. «Без меня», — мысленно договорил Константин. Он сжал кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Гнев, беспомощность и какая-то детская обида на этого человека смешались в один тяжёлый ком в горле. Иосиф усмехнулся. Улыбка получилась кривой, безрадостной. — Со смертью не договоришься, Костя. Она не берёт в заложники и не идёт на компромиссы. Я видел, как она работает. Слишком много видел. Он отодвинул тарелку с почти нетронутым омлетом и с трудом поднялся из-за стола. Константин видел, как он на мгновение опёрся на столешницу, прежде чем выпрямиться. Маленький, почти незаметный жест слабости, на который Костя раньше и внимания бы не обратил. Но сейчас… Он резко поднялся, с шумом отодвигая стул, и преградил Иосифу дорогу. — И что дальше? Будем просто ждать, сложа руки? — он навис над ним всем своим двухметровым ростом, ощущая при этом, что человек, достающий ему чуть выше плеча, всё ещё образно остаётся над ним. Иосиф развел руками: — А что мне ещё остаётся? Костя глубоко вздохнул. Не так он собирался начать этот разговор, но теперь деваться было некуда. Уже готовый встретить сопротивление, он заранее упëр руки в бока: — Обратиться к врачам. Возобновить регулярные осмотры. — Чушь! — ожидаемо отмахнулся Иосиф, пытаясь просочиться в гостиную. — Никакого толка от них. Жданова лечили-лечили, а он взял и помер! Костя снова преградил ему путь, шагнув в сторону. — Жданов был алгоколик. То, что копилось годами — проблемы с печенью, кишечником, сердцем — невозможно было вылечить на раз-два. А он ещё после каждой капельницы срывался в штопор и уходил в запой. — Мне целая бригада врачей говорила, что с ним все в порядке! — обвиняющий перст за неимением истинных виновников случившегося уткнулся в грудь Константина. — Мне лгали. И не какие-то вшивые терапевты из поликлиники, а профессор Виноградов и его лучшие специалисты! Всё. — Иосиф шумно выдохнул через нос. — Разговор окончен. Он всё же отодвинул Костю в сторону и прошёл в гостиную. — Лидия Тимашук тебе не лгала, — донеслось ему вслед. — Она и я, Иосиф. Мы оба тебе сказали, что Жданов при смерти. — Я — не при смерти, — раздраженно и устало послышалось в ответ. — Я просто поделился с тобой давней историей. Возможно, всё это чушь и не более. Я не знаю. Один раз Мессинг угадал. А один раз ошибся. Константин прошёл в гостиную и сел рядом с ним на диван. — Ошибся? — переспросил он. — Да. Предрек гибель Васиной команды по хоккею. Авиакатастрофа, 7 января 1950 года. Но дата прошла — и ничего не случилось, все живы, так что… Иосиф махнул рукой и взял с журнального столика свежую «Правду», ставя точку в разговоре. А Константин крепко задумался. Могло ли быть так, что, повлияв на судьбу Василия Сталина, он сделал нечто большее, чем просто избавил его от ярма генерала авиации? Что, если Мессинг видел Васину судьбу до вмешательства в неё Константина?.. Впрочем, если верить этому — то тогда почему бы не поверить и в предсказание даты смерти? Если только… Константин уставился на Иосифа, точно на нём проявились ответы на все его вопросы. Тот скосил на него глаза. — Что? — А про меня Мессинг ничего не говорил? — с интересом спросил Костя. — Нет, ничего. — Жаль, — Костя побарабанил пальцами по своей коленке. И неожиданно улыбнулся. — Или нет. Если он меня не предвидел, то значит, не видел и то, на что я повлияю. — И на что же ты повлияешь? — снисходительно усмехнулся Иосиф, но усмешка все равно вышла добрая, ласковая. — На всё, — безапеляционно заявил Константин. — Он предсказал тебе будущее без меня, понимаешь? А это значит, что через два года ничего из его слов не сбудется. — Вот как? — Иосиф сложил газету, с живым интересном разглядывая возбужденного идеей Константина. — Именно так. И Васина команда осталась жива тоже поэтому. Потому что я попросил тебя снять его с генеральского поста и дать заниматься только спортом… — Костя, — Иосиф притормозил его, положив руку ему на колено. — Ты ведь не веришь ни Вольфу Мессингу, ни предсказаниям в целом. Чего ты так завелся? — Ты нормальный вообще? — обиделся Константин. — Ты мне назвал свою гипотетическую дату смерти — и ждешь… чего? Что я ничего не буду делать? — Ну, а что ты с этим сделаешь? Конкретно. По пунктам, — потребовал Иосиф. — Я… не знаю, — Костя глубоко вздохнул. — Я просто буду рядом. И возможно этого будет достаточно. Он накрыл его руку на своём колене ладонью и прямо посмотрел в глаза. Но Иосиф высвободился, подцепил двумя пальцами его подбородок и заставил податься вперёд, чтобы запечатлеть на его губах простой, крепкий поцелуй. — Возможно, этого уже достаточно, — заметил Иосиф. *** Лаврентий Павлович Берия сидел в своём кабинете в Совете Министров, но делами занимался далекими от атомного проекта. Перед ним лежали досье. Не личные дела, а тонкие, почти невесомые подборки бумаг — результат отсеивания тонн информации. Маленков, Хрущёв, Молотов, Ворошилов, Булганин… Все они были как открытые книги, страницы которых он перелистывал годами. Их слабости, их тайны, их страхи — всё было занесено в его личный каталог. Он знал, кого можно купить властью, кого — деньгами, кого — страхом за семью. Но один человек в этой системе оставался неразгаданной величиной. Константин Константинович Рокоссовский. Берия провёл пальцем по обложке тонкой папки. Информации было мало. Чересчур мало для человека, находившегося в двух шагах от трона. Герой войны. Любимец армии. Поляк по происхождению, но доказавший лояльность кровью. Разведён. Дочь — ничем не примечательная выпускница педучилища. Связей с оппозицией не имел. Не был замечен в интригах. Казалось бы, идеальный солдат — преданный, неподкупный, простой. Но именно эта простота и настораживала. Никто не бывает так прост. Особенно рядом со Сталиным. Берия откинулся в кресле, закрыл глаза, позволив мыслям течь свободно. Он вспоминал новогодний ужин 1949 года. Тот самый, где Рокоссовский, замыкая ряд партийных деятелей, сидел по правую руку от вождя. Вспоминал, как их взгляды иногда встречались — недолго, почти мимолётно, но с какой-то странной синхронностью. Вспоминал, как Сталин отложил объявление о преемниках, заметив скучающие лица семьи. Как посмотрел тогда на Рокоссовского — не как на подчинённого, а как на сообщника. И потом — отъезд на Валдай. Формально — для отдыха. Но Рокоссовский поехал с ним. И остался. Под предлогом «заместителя по санаторной части» — смехотворная ширма, на которую купились бы только идиоты. Что связывало этих двух мужчин? Не политика — там Рокоссовский был пешкой, хоть и ценной. Не общие интересы — что могло быть общего у грузинского семинариста-революционера и польского кадрового офицера? Не дружба — Сталин не дружил. Он использовал. Оставалось что-то личное. Что-то, что Берия не мог увидеть в досье. Что-то, что давало Рокоссовскому доступ в самое сердце крепости, в личное пространство человека, который десятилетиями не подпускал к себе никого ближе чем на пушечный выстрел. Он открыл глаза, взял со стола серебряный портсигар — благодарность от одного реабилитированного им учёного, — вытащил папиросу, прикурил. Дым заклубился сизыми кольцами. Если не знаешь природу связи — атакуй её. Рокоссовский был щитом. Убери щит — и тело станет уязвимым. Не нужно нападать на Сталина напрямую — слишком рискованно, слишком много непредсказуемых факторов. Но если убрать того, кто стоял между ним и остальным миром… Если лишить его этой единственной, странной опоры… Тогда стареющий лев останется один. Со своими болезнями. Со своими страхами… С санаторными врачами, среди которых уже были люди Берии. И тогда контроль станет возможен. Не через грубую силу, а через мягкое, неуклонное давление. Через управление реальностью, в которой жил вождь. Берия нажал кнопку звонка. Через минуту в кабинет вошёл человек в штатском, с неприметным лицом, которое невозможно было запомнить. — Нужна информация по Рокоссовскому. Глубже. Не официальная биография. Детали. Его привычки на Валдае. С кем общается. Что читает. Как относится к охране. Медицинские данные — всё, что можно найти. И… — Берия сделал паузу, выдохнул дым. — Его слабости. У каждого они есть. Найдите их. Человек кивнул, не задавая вопросов, и вышел. Берия снова погрузился в размышления. Как устранить Рокоссовского? Прямое физическое устранение было бы грубым и опасным. Сталин бы взорвался, начал бы чистки. Нет, нужно что-то элегантное. Что-то, что выглядело бы как несчастный случай. Или — ещё лучше — как добровольный уход. Компромат? Возможно. Но что могло скомпрометировать героя? Измена Родине? Уже до него пытались — два года и семь месяцев работы впустую. Связи с иностранцами? Возможно, но если только искать среди союзников. Личная жизнь? Разведён, жена осталась в Польше, новых отношений не завёл… Впрочем, это тоже надо проверить. Дочь? Уже не интересно — она рассталась со своим физиком-ядерщиком. Жаль, хороший был бы рычаг давления. Ах, да, ещё ведь любовница была. Родила ему дочь. Кажется, они не общаются, но следует проверить. Лаврентий сделал соответствующие пометки на аккуратно выдранном из блокнота листе бумаги. Он потянулся к телефону, набрал знакомый номер. — Это я. Нужно проверить связи Рокоссовского в Берлине, в Легнице. На Эльбе тоже… Не официальные — любые. Встречи. Письма. Также узнайте, где сейчас бывшая военврач Галина Таланова. И всё что сможете о ней — тоже. Да, срочно. Он положил трубку. Улыбка, холодная и узкая, тронула его губы. Игра началась. Он не знал, что именно связывало Сталина и Рокоссовского. Но он знал, что, устранив одного, он доберётся до другого. И тогда всё — атомный проект, армия, сама страна — окажется в его руках. Не через штурм, а через тонкую, почти невидимую нить влияния. *** Константин вышел на тропинку за коттеджем, вдохнув полной грудью холодный мартовский воздух. Он хотел выдохнуть тяжёлый осадок от разговора, но тревога не уходила, лишь притупилась, став привычным фоном. Перед ним расстилалась территория санатория — не курорт в обычном понимании, а скорее закрытый посёлок для высшей номенклатуры. Прямо перед главным коттеджем, где они жили, уходила вниз, к покрытому льдом озеру, широкая песчаная дорожка, сейчас заснеженная, обрамлённая вековыми соснами. Их дом, деревянный, просторный, с массивными резными ставнями, стоял на первой линии берега, в относительной изоляции. Константин медленно обвёл взглядом окрестности. Справа, метрах в двухстах, виднелись крыши ещё трёх таких же коттеджей — там размещалась охрана во главе с Власиком и его ближайшими помощниками. Домики стояли полукругом, образуя первый, внутренний периметр безопасности. Далее, за полосой смешанного леса, угадывались очертания других построек — гостевых вилл поменьше. Туда периодически заселяли высокопоставленных отдыхающих: уставших министров, заслуженных генералов, секретарей обкомов. Но в эту, «заповедную» зону их не пускали — бдительные сотрудники Власика мягко, но неуклонно направляли прогулки в другую сторону, благо больших и малых озëр вокруг было предостаточно. Сам главный корпус, бывшая сталинская дача, виднелся вдалеке, на противоположном конце парка. Массивное каменное здание с колоннами и широкой террасой. Туда дважды в день привозили продукты, там готовили пищу, которую по первому требованию доставляли сюда, вниз, там же размещались кабинеты врачей, физиотерапевтические комнаты и небольшой стационар. Именно там, в одной из лучших палат, окружённый докторами и самой продвинутой медицинской помощью, в сорок восьмом году умер Андрей Жданов. По утрам из стационара доносились смутные звуки — снегоуборочных лопат, скребущих по асфальту, обрывки голосов или шум автомобильных моторов. Там царил мир обычных, пусть и элитных, санаторных процедур: ванны, массажи, ингаляции. Мир, который Иосиф упорно игнорировал. Константин прищурился, глядя на здание. Там были врачи. Те самые, к которым Иосиф не испытывал ни капли доверия после истории с Ждановым. Но они были здесь, под боком. Их знания могли быть нужны. Вопрос был в том, как подвести к этому Иосифа. Не через приказ — это вызвало бы лишь яростное сопротивление. Через что-то другое. Через… необходимость? Но как создать необходимость, не допустив реальной опасности? В такой интересной позе — глубоко задумавшегося, почесывающего подбородок, — его застал начальник охраны. Коля бесшумно остановился рядом, тоже несколько секунд смотрел туда, наверх, в сторону главного корпуса, а потом молча протянул руку. Константин заметил это движение краем глаза. — А, привет, — он пожал руку. — Извини, задумался. — Давно тут стоишь, — отметил Власик. — Случилось что? — Нет. Пока нет. Они посмотрели друг на друга. — Обычно ты смотришь на озеро, — продолжил своё разоблачение Коля. — И что значит «пока»? Выкладывай. — Решаю ребус, как заставить Иосифа снова доверять врачам, — доложил Костя. — О, — только и сказал Власик, пряча руки в карманы. И надолго замолчал. — Да, это задачка не из простых. А причина? С чего вдруг сейчас? — Скажем так, он сегодня не с той ноги встал. Константину не хотелось пересказывать всю эту чушь про Мессинга. Уже одно то, что его собственное настроение испортилось от этой истории, говорило о том, что он исподволь поверил. Не хватало только, чтобы число «верующих» удвоилось: так ведь и правда сбудется. Поэтому он сказал то, с чего и следовало начать решать его ребус: — Расскажи мне про врачей здесь. Про тех, что в главном корпусе. Власик подумал несколько секунд. — Врачи? Стандартный санаторный набор. Команда терапевтов во главе с Сидоренко. Старик, работает здесь с самого первого дня. Типичный фельдшер, какие раньше в деревнях лечили всё, от детских колик до родильной горячки. Диагнозы ставит отлично. Ему, говорят, даже анализов не надо, он сразу видит, что с тобой. Невролог Гурьев — молодой, но толковый. Прислали его с месяц назад, когда сюда супругу одного секретаря обкома привезли с нервным срывом. Комплектом, так сказать, зашли на баланс. Но пациентка уже уехала, поправив нервишки, а он остался. Кардиолога своего нет, но раз в месяц приезжает профессор из Москвы, Виноградов. — Это тот самый Виноградов? — встрепенулся Костя. — Тот самый. К хозяину его больше не пускаем, не велено. А так от него пользы все равно больше, чем вреда. Вот… Кто еще? Физиотерапевтов двое, эти процедуры назначают. Массажистки. Симпатичные, — тут он смущенно усмехнулся, но быстро собрался. — Ну, медсестёр на каждого врача по двое и ещё к каждому процедурному кабинету прилагаются. Все кадры проверены, случайных людей нет, — закончил он доклад по-деловому. Константин кивнул, принимая информацию. Настал его черёд долго молчать. — Терапевт… как бишь его?.. — Сидоренко Игнат Афанасьевич. — Ага. Сидоренко. Говоришь, диагнозы на глаз ставить умеет? Они переглянулись и по лицам друг друга поняли, что первая часть ребуса сдвинулась с места. — Иосиф ведь его в лицо не знает, да? — понизив голос до шепота, уточнил Костя. — Не знает, — подтвердил Коля. — Надо придумать, как устроить им встречу, — мрачно сказал Костя. — И чтобы Иосиф не знал, кто перед ним. — Значит, всё-таки есть повод? — напрягся Власик. — Не просто «не с той ноги встал»? — Рука у него постоянно немеет. Левая. Сводит её часто. — Константин переступил с ноги на ногу, вспоминая, что ещё ему не нравится. — Часто голова болит. Наверное, давление, но мерить нечем, да и он не даст. — Ты что, считаешь пульс, когда он спит? — невесело пошутил Власик. — Я вижу, — отрезал Константин. — Вижу, как он по утрам сидит, разминая руку. Вижу, как щурится от света, когда голова раскалывается. Он терпеливый зверь, Коля. Терпит до последнего. Но я больше не хочу ждать, пока «последнее» случится. Власик снова задумался, уже глядя не на корпус, а в сторону их коттеджа. — С тех пор, как ему ставили атеросклероз, много времени прошло. Может, там ещё чего прибавилось, кто знает… — Он перевёл взгляд на Константина. — Если хочешь, приведём сюда Сидоренко. Обставим всё так, что он случайно тут оказался. Шёл на озеро, не заметил предупреждающий знак. Заблудился. — Ну да, а вы его тоже не заметили и пропустили, — фыркнул Костя. — Глупость. Он не поверит, ещё и по шее нам надает. Они, не сговариваясь, обернулись на коттедж. — И объясни мне человеческим языком: атеросклероз это что? — Виноградов говорил, это когда артерии утолщаются. Там появляется что-то вроде наростов из холестерина. Вредная штука, когда её много. Из-за нее кровь хуже циркулирует, — и Коля постучал себе указательным пальцем по лбу. — Вот тут. — Угу. Понятно. И как с этим бороться? — Да, считай, ты уже борешься, — пожал плечами Власик, но, увидев внезапно смущенное выражение лица Константина, быстро пояснил: — Я про отказ от вредных привычек. Правильное питание там. Отдых. Честно говоря, ты один сделал больше, чем все эти врачи вместе взятые. Константин вздохнул. — И тем не менее, ему не становится лучше. — Не скажи. Ему диагноз ещё в тридцать шестом поставили. Мне есть с чем сравнивать. Сейчас он молодцом держится… Тут дверь позади них скрипнула и раздалось строгое: — Ну, и что это за митинг? Оба мужчины вздрогнули и невпопад ответили: — Просто воздухом дышим. — Обсуждаем вопросы охраны периметра… — Если уж врёте — врите одинаково, — припечатал вождь и дверь захлопнулась. — Ладно, — коротко вздохнул Власик. — Задача ясна, буду думать. — И я, — Костя обменялся с ним рукопожатием. — Может, на охоту? Завтра? Там и обсудим. — Можно. Давай. *** В тот же вечер далеко от Валдая, в своём кабинете, Берия получал долгожданный отчёт. Тот самый неприметный человек положил перед ним несколько листков и фотографий. — Всё, что удалось найти. Рокоссовский на Валдае живёт замкнуто. Охрану возглавляет Власик — старый пёс, своего не упустит. Врач Сидоренко — предан своему делу, вдовец, детей нет. Но есть невролог, Гурьев. Молодой, амбициозный. Зарплата хорошая, но он рвется к славе — а Валдай для него сущее болото. Можно купить. Берия просмотрел отчёт. Ничего существенного. Рокоссовский был как скала — без трещин. — А слабости? — Одна, возможно, — человек немного помялся. — Он очень привязан к дочери, Ариадне. Пишет ей регулярно. — Что Таланова? — Одно-два письма в год, не более. Рокоссовский получает от неё свежее фото внебрачной дочери, в ответ отправляет им деньги. — Прекрасные отношения, — сыронизировал Лаврентий Палыч. — Всем бы так. Он откинулся на спинку кресла, сложил ухоженные руки домиком. Театрально устремил взгляд в потолок. И заговорил как будто бы с ним, а не с вытянутым в струнку подчинённым. — Иногда мне кажется, что я зря плачу тебе деньги из собственного кармана. — Он заметил краем глаза, как фигура перед ним стала ещё напряженнее. — Что ты принёс мне? «Новость» о том, что Власик верен хозяину до гроба? Информацию о каких-то врачах? Сталин не контактирует с врачами, идиот! Купи я хоть десять, толку от этого? — Он посмотрел на бледного человека перед ним и преувеличенно ласково сказал: — Ты меня расстраиваешь. Я хотел бы услышать что-то интересное. Например, про развод. Что за история у нашего маршала с разводом? Рокоссовский был так верен жене, что даже любовницу с ребёнком на руках оставил. И вдруг, после стольких лет… Он вопросительно взглянул на своего подчинённого. — Требуется разрешение на выезд в Польшу, — без интонации сказал он. — Разрешение получено, — жестко ответил Берия. — Езжай. И без хорошего компромата не возвращайся. Человек бесшумно исчез за дверью, а Берия ещё раз посмотрел на добытые сотрудником сведения. Пробежал текст глазами по диагонали, взял в руки фотографии. На одной Рокоссовский и Таланова — уже не актуально. На другой — он же в компании фельдмаршала Монтгомери, где оба явно под шофе на каком-то приëме. «Хм…» Берия достал из стола папку, которую давно следовало убрать куда подальше. Жуков. Когда-то самый приближенный маршал, после Ворошилова и Будённого, разумеется. Звезда его горела ярко, но недолго. Так опрометчиво было со стороны Георгия Константиновича подружиться с американским генералом Эйзенхауэром. Вождь таких ошибок не прощает и… Здравствуй, Одесса-мама. Официально — перевод на новый фронт деятельности, по факту — ссылка и забвение. Лаврентий достал из дела Жукова фотокарточку, где он, тогда ещё маршал Победы, на каком-то приёме сидит почти в обнимку с Дуайтом Эйзенхауэром. Теперь он положил обе фотографии рядом. «В крайнем случае», подумал Берия, «можно попробовать проработать дружбу с иностранцами.» В правдивость этой версии даже он сам верил с натяжкой. Куда сильнее его занимал вопрос по какой такой причине верный семьянин Рокоссовский вдруг порвал отношения с супругой. Ноздри Лаврентия Палыча затрепетали: он чувствовал, что это верный след. *** Утро 6 марта выдалось ясным и морозным. Иней густо лежал на ветвях сосен, превращая лес в хрустальный дворец. Воздух был чист и прозрачен, каждый звук — скрип снега под ногами, треск ветки, далёкий крик вороны — отдавался в тишине с необычайной чёткостью. Рокоссовский и Власик шли по старой просеке, глубокий снег доходил им до колен. Охотиться они, в общем-то, не собирались — ружья были скорее привычным атрибутом вылазки на природу. Целью была беседа вдали от лишних ушей. — Итак, — начал Константин, проваливаясь в снежную яму и с трудом вытаскивая ногу. — Сидоренко. Как привести его к Иосифу так, чтобы не вызвать подозрений? Власик шёл следом, его дыхание клубилось густым паром. Он был молчалив и сосредоточен, привычно сканируя лес по сторонам, хотя угрозы здесь не ожидалось. — Сценарий «заблудившийся доктор» не годится, — повторил он вывод прошлого дня. — Хозяин почует неладное. Нужно что-то более… естественное. Они вышли на небольшую поляну, где стояла полуразвалившаяся лесная избушка — когда-то сторожка, теперь убежище для случайных путников. Власик сгрёб снег с бревна у входа, достал из рюкзака термос и два алюминиевых стаканчика. — Погреемся, — сказал он, разливая крепкий, обжигающе горячий чай. Константин принял стакан, чувствуя, как тепло растекается по замёрзшим пальцам. Они сели рядом, на подстеленный брезент, глядя на дымящуюся жидкость. — Естественное… — пробормотал он. — А что для него естественно? Работа. Доклады. Врачи — это не то. Разве что… если врач понадобится кому-то другому. Не ему. Власик остановил движение стакана на полпути ко рту. — Продолжай. — Допустим, кому-то из охраны станет плохо. Серьёзно плохо, но не смертельно. Что-то, требующее срочного вмешательства врача. Вызываем Сидоренко из корпуса. Он приходит, оказывает помощь… а Иосиф, случайно оказавшись рядом, видит его в деле. Видит, как тот работает — спокойно, уверенно, без суеты. Видит результат. — Константин отпил чаю, чувствуя, как идея обретает форму. — Но это только первый шаг. Потом нужно, чтобы Сидоренко осмотрел Иосифа. Хотя бы просто взглянул со стороны. Говоришь, он диагнозы на глаз ставит? — Говорят, что да, — кивнул Власик. — Опыт. Старая школа. — Вот и пусть посмотрит. Не как врач на пациента, а… так, мельком. Мы можем устроить их «случайную» встречу после того, как Сидоренко поможет твоему человеку. Попросить его зайти в коттедж вымыть руки, выпить чаю. Сидоренко предупредить, кого он увидит. Хотя, думаю, тут все знают, кто у озера живёт… Но предупредить надо. И объяснить, что пациент сложный, поэтому такой маскарад устраиваем. Пусть осмотрит его, не афишируя этого. Получит первое впечатление. Власик медленно кивнул, обдумывая. План ему и нравился, и не нравился одновременно. — Рискованно. Нужен «пациент». Надёжный. Который сможет изобразить что-то убедительное, но не переиграет. И который ни при каких обстоятельствах не проболтается. И нужно, чтобы Сидоренко согласился на эту игру. — Есть кандидат на «пациента»? — Есть, — после паузы сказал Власик. — Мой заместитель, Сергей. У него тесть сердцем долго мучился, пока не помер. Сергей сможет изобразить симптомы: слабость, одышка, боль в левой руке. Он это на протяжении двух лет дома наблюдал. И рот у него на замке. Насчёт Сидоренко… Не знаю. Он человек принципиальный. Но если объяснить ситуацию… не всю, конечно, но дать понять, что речь не о ком-то, а о самом вожде, здоровье которого под угрозой из-за его же упрямства… Может, согласится. Во благо, так сказать. Константин вздохнул. Манипулировать людьми, пусть и с благими целями, было грязно. Но мысль о той дате, о вчерашнем разговоре, не отпускала. — Попробуй поговорить с Сидоренко. Осторожно. Посмотри, как он отреагирует. Если откажется наотрез — будем думать дальше. — Хорошо, — коротко бросил Власик. Он отпил чаю, его взгляд стал тяжёлым. — А что, если он не откажется, но потом… проболтается? Или начнёт лезть с советами, вызовет гнев? — Тогда это будет наша проблема, — мрачно сказал Константин. — Но Сидоренко, судя по твоим словам, не дурак. Он должен понять, что одно неверное слово — и его карьере, да и жизни, может прийти конец. Это тоже сдерживающий фактор. Они ещё полчаса прорабатывали детали, попивая остывающий чай. Разговор плавно перетёк от тактики к более общим, но не менее важным темам. Между ними за годы вынужденного «сотрудничества» установилось странное, молчаливое понимание. Власик знал всё. Видел, как они смотрят друг на друга, как касаются друг друга вроде бы случайно. Знал, что остаются по ночам в одной спальне. Он никогда не проронил ни слова, ни намёка. Но это знание висело в воздухе, делая их разговоры иногда более откровенными, чем следовало. — Тяжело тебе, Костя? — неожиданно спросил Власик, не глядя на собеседника, уставившись в чёрный лес. — Нести это всё. Быть всегда настороже. Даже здесь, вроде как в тылу. Константин понял, о чём он. Не о службе, а о другой, скрытой жизни. О постоянном напряжении, о страхе, что в любой момент всё может рухнуть. — А тебе? — парировал он. — Ты всё видишь. И молчишь. Это ведь тоже груз. Власик хмыкнул. — Мой груз проще. Я — солдат. Мне приказано охранять. Я охраняю объект. И всё, что связано с объектом. Всё просто. А ты… ты внутри этого объекта живешь. Дышишь этим. Это разные вещи. Константин промолчал. Да, это были разные вещи. Для Власика он был частью охраняемого ландшафта, сложной, но понятной переменной в уравнении безопасности. Но иногда, в такие моменты, Коля смотрел на него не как охранник, а почти как друг, понимающий цену этой странной, запретной связи. — Он стал… другим здесь, — тихо сказал Константин, глядя на свои руки. — Менее… стальным. Более мягким, человечным что ли. И я не знаю, это из-за смены обстановки, из-за меня или это… просто старость? — Старость, — грубо, но беззлобно констатировал Власик. — Она ко всем приходит. Даже к таким. Особенно к таким. Всю жизнь на износ прожил. Тело своё не щадил. Теперь оно напоминает. Константин передернул плечами, будто от озноба. И хотя рассказывать не собирался, неожиданно для себя выдал: — Он мне про Вольфа Мессинга вчера рассказал. Тот Иосифу дату его смерти назвал… Ровно через два года. Власик выпрямился и, всё ещё не глядя на Константина, сказал: — Так вот о чем они тогда говорили, когда хозяин всех из кабинета выгнал. Мессинг ему сначала про победу в сорок пятом сказал… Но это ты знаешь, да? А потом всех за дверь попросили. И я ведь спрашивал его, о чем они там беседовали. Не сказал… Это прозвучало с явной обидой в голосе, но Коля быстро взял себя в руки. — Ну, теперь я понял, откуда ноги у твоих тревог растут. — Да. Оттуда. Нервы мне все вымотал, — Константин прикрыл лицо руками. Последнее прозвучало совсем тихо. — Он тебя любит, — констатировал Власик. Это прозвучало не как сентиментальность, а как факт, такой же неопровержимый, как-то, что снег холодный. — По-своему. Криво. Иногда больно. Но любит. Иначе бы тебя здесь не было и он не делился бы с тобой самыми сокровенными тайнами. Он никого так близко не подпускал. Никогда. — Я вижу, что он боится, — выдохнул Константин. — Не смерти, может. А беспомощности. Потери контроля. Вижу этот страх в его глазах, когда он думает, что я не смотрю. — А ты чего боишься? — спросил Власик прямо, по-солдатски. Константин замер. Страх был многоликим. Боялся, что однажды утром найдёт его бездыханным. Боялся, что их раскроют. Боялся, что не сможет его защитить. Боялся остаться один, когда всё это кончится. — Боюсь, что не успею, — наконец сказал он, и это была самая честная формулировка из всех возможных. — Что не успею сделать что-то важное. Что-то, что нужно было сделать давно. Власик кивнул, как будто понял с полуслова. — Ну, с Сидоренко — это как раз попытка успеть. Ладно. Я завтра с ним переговорю. Осторожно. А ты тут придумай, как хозяина в нужный момент в нужное место выманить. Чтобы он «случайно» стал свидетелем и потом «случайно» встретился с доктором. — Придумаю, — пообещал Константин. Он встал, отряхивая снег с брюк. Чай допит, план обсуждён. Пора возвращаться. — Спасибо, Коля, — сказал он просто. — За всё. Не только за охрану. Власик тоже поднялся, лицо его было суровым, но в уголках глаз обозначились лучики морщинок — подобие улыбки. — Не за что. Объект — он и есть объект. А ты… ты часть объекта. Так что охраняю по полной программе. — Он потянулся за ружьём. — Завтра начнём. Если Сидоренко согласится, через пару дней попробуем. Они пошли обратно, оставляя на снегу две чёткие цепочки следов. Лес поглощал их, и вскоре избушка скрылась из виду, как и тяжёлый разговор. Оставалось только дело. Практичное, неблагодарное, необходимое дело — отвоевать для своего вождя, для своего человека, ещё немного ясности. Ещё немного спокойствия. И, возможно, шанс. *** Власик поговорил с Сидоренко на следующий же день. Разговор был недолгим и предельно откровенным — в той мере, в какой это было возможно. Старый врач выслушал, не перебивая, его спокойные, внимательные глаза под густыми седыми бровями не выражали ни удивления, ни страха. Когда Власик, запинаясь, произнес: «Речь идет о… непростом пациенте. О том, кто находится здесь, у озера», — Сидоренко лишь медленно кивнул. — Я догадывался, Николай Сидорович, — сказал он тихим, скрипучим голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Вокруг этого коттеджа слишком тихо для обычного санатория. И охрана… не санаторная. Я не слепой. Он помолчал, разглядывая свои старческие, покрытые пигментными пятнами, но удивительно чистые и ухоженные руки. — Вы хотите, чтобы я, под предлогом вызова к вашему человеку, тайно оценил состояние пациента, который даже не будет знать, что его осматривают? — Да, Игнат Афанасьевич, — твердо сказал Власик. — Он… не доверяет медицине. После истории с товарищем Ждановым, который скоропостижно скончался здесь четыре года назад. А состояние… вызывает опасения. Нам нужен ваш взгляд. Ваше мнение. Без официального осмотра, без давления. Просто… опытный взгляд врача. Сидоренко снова кивнул, и в его мудрых, глубоко посаженных глазах мелькнуло что-то похожее на грусть. — Так поступать — против врачебной этики. Обманывать пациента, даже во благо… — Он вздохнул. — Но я понимаю. Когда пациент — государство в одном лице, а его упрямство может стоить многим очень дорого… этика становится роскошью. Скажите вашему Сергею, что, имитируя приступ, ему лучше быть бледным и в поту. Как это реализовать — придумайте сами. Я приду. А там… посмотрю. Пообещаю никому не говорить, кроме вас. Но предупреждаю — если я увижу что-то, требующее немедленного вмешательства, я скажу прямо. Даже если это взорвет весь ваш хитроумный план. — Договорились, — сказал Власик, и в его голосе прозвучало неподдельное облегчение. *** План привели в действие через два дня. Константин уговорил Иосифа выйти вечером «подышать воздухом», мотивируя это тем, что видел у самой воды следы рыси — зверя редкого и осторожного. Иосиф, скептически хмыкнув, все же надел пальто и вышел, опираясь на палку. Именно в этот момент, у дальнего края веранды, у «будки» наружной охраны, «заболел» Сергей. Дежурный бросился в коттедж доложить Власику. Тот с деловито-озабоченным видом приказал срочно вызвать врача из корпуса. — Сердце, — коротко бросил он Константину. Иосиф, стоявший на пороге, услышал это. Его брови слегка сдвинулись — он не любил сбоев в отлаженном механизме своей безопасности. Но это был его человек, его охрана. Он молча наблюдал, как через десять минут по расчищенной дорожке от главного корпуса проворным шагом, но без суеты, приблизилась невысокая, сухопарая фигура в длинном стареньком драповом пальто и ушанке. В руках — потертый, но аккуратный черный медицинский саквояж. Доктор Сидоренко своим видом сильнее всего напоминал доктора Айболита. Такой же древний, седой как лунь, с добрыми, очень внимательными глазами за стеклами очков в простой металлической оправе. Он не суетился. Его движения были экономны, точны и полны тихого достоинства. Власик встретил его у входа, коротко доложив обстановку. Сидоренко кивнул, снял пальто, оставаясь в поношенном, но безукоризненно чистом костюме-тройке, и прошел к Сергею, который, бледный и слегка дрожащий, сидел на стуле в небольшой комнатке для дежурных. За дверью, в коридоре, уже замерли Иосиф и Константин. Через открытую дверь было видно, как старик работает. Никакой паники. Спокойный, ровный голос, задающий короткие вопросы. Уверенные, легкие движения рук: послушал сердце, измерил пульс. Он что-то шепнул Сергею, дал ему выпить воды из стакана, потом достал из саквояжа шприц и сделал укол. Все заняло не более пятнадцати минут. — Острый приступ стенокардии, вызванный переутомлением и, вероятно, переохлаждением, — так же спокойно доложил Сидоренко, выходя в коридор и обращаясь к Власику, но его взгляд на миг скользнул по стоящим рядом Иосифу и Константину. — Коллеги из Москвы подтвердят. Покой, тепло, диета. Через пару дней будет как новенький. Никакой опасности. Иосиф стоял, засунув руки в карманы, и изучал незнакомца. Его взгляд, привыкший выискивать фальшь, был тяжел и пристален. — Вы — новый врач? — спросил он, и в его голосе прозвучала не столько вежливость, сколько холодное любопытство. Сидоренко повернулся к нему. Он не смутился, не засуетился. Просто слегка склонил голову. — Здравствуйте, Иосиф Виссарионович. Нас друг другу не представили — у молодёжи напрочь отсутствует чувство такта. Игнат Афанасьевич Сидоренко. Терапевт. Не новый. Работаю здесь, в санатории, с самого открытия. Он протянул руку. Жест был естественным, без подобострастия. Иосиф, после секундной паузы, пожал ее. Рука у старика была сухой, теплой и удивительно сильной. — Добрый день, — отозвался Сталин, все еще изучая его. — Рад. Значит, нашего товарища вы на ноги поставите? — Безусловно. Организм молодой, крепкий. Просто дал сбой. Отдохнет — и в строй. Сидоренко отстранился, как будто полностью потеряв интерес к продолжению беседы со столь неординарным знакомым, и стал медленно мыть руки в приготовленном тазу. Его движения были неторопливыми и тщательными. Именно эта естественная, профессиональная отстраненность, видимо, и развеяла первые подозрения Иосифа. Врач не пялился на него, не пытался оценить взглядом, не задавал дурацких вопросов вроде «Как вы себя чувствуете?». Он просто делал свою работу и собирался уходить. — Вы… коллекционируете что-нибудь, Игнат Афанасьевич? — неожиданно спросил Иосиф, и в его голосе появился оттенок почти обыденного любопытства. Константин, стоявший сзади, едва заметно выдохнул. Это был хороший знак. Сидоренко вытер руки и обернулся, поправляя очки. — Коллекционирую? Нет. Разве что… интересные клинические случаи. Записываю. Опыт, знаете ли, он в деталях. А вы? Иосиф хмыкнул, и углы его губ дрогнули в подобии улыбки. — Книги. Да всякую всячину. Заходите, если хотите, посмотреть. У меня тут одна штука есть с войны. Немецкий офицерский планшет. Необычный. С потайными отделениями. Это было почти неслыханное приглашение. Рокоссовский и Власик переглянулись. Сидоренко, казалось, немного подумал, затем кивнул. — Почему бы и нет. Любопытно. Иосиф провел его в свой коттедж, в кабинет. На полках стояли книги, на столе лежали развернутые карты, а на отдельной этажерке действительно нашлись разные диковинки: резная курительная трубка, старинный кинжал, тот самый кожаный планшет. Иосиф взял его в руки, показал скрытые застежки, внутренние кармашки. Он говорил спокойно, даже увлеченно, временами жестикулируя. Сидоренко слушал внимательно, изредка задавая короткие, точные вопросы — не о здоровье, а о вещи: — А это для циркуля? А это для карт? И смотрел на Сталина. Спокойно, внимательно, как смотрит опытный лесник на старое, могучее дерево. Видел его походку — чуть скованную, с легкой опорой на палку. Заметил, как пальцы левой руки, державшие планшет, слегка подрагивали. Уловил легкую, едва слышную одышку после нескольких фраз. Видел цвет лица — нездоровый, землистый оттенок невыгодно оттеняемый сединой волос. Видел глаза — все еще острые, живые, но с глубокой, хронической усталостью в глубине. Осмотр длился минут десять. Пока Иосиф увлеченно рассказывал, Сидоренко успел оценить очень многое. И не проронил ни слова о медицине. — Спасибо, что показали, Иосиф Виссарионович, — вежливо сказал он на прощание, уже в прихожей. — Очень интересная вещь. Находка. А теперь мне пора — вечерний обход в корпусе. И ушел так же спокойно, как и пришел, растворившись в ранних мартовских сумерках. *** Встреча с врачом по итогу осмотра состоялась поздно вечером в кабинете Сидоренко, в лечебном корпусе. Комната была крошечной, заставленной книгами и картотеками, и пахла лекарствами, старыми переплетами и сухими травами. Сидоренко сидел за своим столом, Власик и Рокоссовский — на придвинутых стульях напротив. Старик снял очки и медленно протер их платком. — Ну что ж, господа… то есть, товарищи, — начал он своим скрипучим голосом. — Посмотрел я вашего… высокопоставленного пациента. Он сделал паузу, собирая мысли. — Во-первых, подтверждаю старые диагнозы. Атеросклероз церебральных сосудов имеет место быть. Это видно по ряду микросимптомов: легкая скованность движений, небольшой тремор пальцев, незначительная замедленность реакций. Походка — не свободная, человек как бы «носит» себя с осторожностью. Это не паралич, нет. Это… изношенность сосудов. Они хуже проводят кровь, мозг и мышцы получают меньше питания и кислорода. Константин слушал, не двигаясь, чувствуя, как холодный ком сжимается у него в груди. — Во-вторых, — продолжал Сидоренко, — есть признаки хронического переутомления, накопленного за десятилетия. Но тут… — он посмотрел на посетителей, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения, — тут уже сделано главное и самое трудное. Он здесь. Он отдыхает. Он на свежем воздухе, спит, вероятно, больше, чем в Москве, и находится в состоянии относительного психологического покоя. Это огромный плюс. Это уже лечение. — Что еще можно сделать? — тихо спросил Константин. — Диета, — просто сказал Сидоренко. — Без фанатизма, но настойчиво. Меньше жирного, жареного, копченого, соленого. Все это — враг сосудов. Мясо, особенно красное и жирное, — по минимуму. Лучше птица, еще лучше — рыба, особенно северная. Омега-кислоты. Слышали о таких? Детям их дают в виде рыбьего жира. Дешево, доступно. Но не вкусно. Взрослым рекомендую не размениваться на субпродукты, даже если купить их проще — вон, в любой аптеке. Лучше рыба в неизменном виде. Думаю, для вас достать её не проблема. — Он позволил себе снисходительную, но вместе с тем учтивую улыбку. — Вместо сливочного масла — растительное. Вместо белого хлеба — черный, грубого помола. Сладкое — не сахар, а мед по чуть-чуть, сухофрукты, орехи. Больше чистой воды, натуральных соков, морсов. Исключить крепкий чай, кофе, алкоголь, употребление табака. Ну, про последнее вы и сами знаете. — Он это есть не станет, — мрачно сказал Власик. — Скажет, что это стол для воспитанников яслей. — Тогда делать вид, что это новая диета для всех, — пожал плечами Сидоренко. — Главное, поварам дайте указания. И вот ещё что. Двигательная активность. Не марш-броски, а регулярные, спокойные прогулки. Каждый день. Чтобы кровь гонять. Самое страшное для него сейчас — сидячий образ жизни и стресс. Он снова надел очки и посмотрел на них поверх стекол. — Прогноз? — выдохнул Константин, боясь услышать ответ. Сидоренко помолчал. — Я не провидец, Константин Константинович. Я врач. Организм — машина сложная. Этот… изношен, но фундамент крепкий. Железная воля, которую вы все так боитесь, — его главное лекарство и его главный риск. Она не дает ему рассыпаться, и она же мешает ему признать слабость. Если режим будет соблюдаться, если удастся избежать острых кризов — гипертонического, например, или нарушения мозгового кровообращения… — он сделал многозначительную паузу, — то организм может продержаться еще долго. Годы. Но это «если» — огромное допущение. И криз может случиться в любой момент. От переутомления, от сильного волнения, от резкой перемены давления. Вы должны быть к этому готовы. Он откинулся на спинку стула, и его лицо внезапно показалось невероятно усталым. — Я сделал, что мог. Дал вам информацию. Дальше — ваша забота. И ваша ответственность. Мой совет — не пытайтесь заставить его лечиться. Создайте условия, в которых лечение будет происходить само собой. Тишина. Покой. Правильная еда. И… человеческое участие. Это, порой, сильнее любых лекарств. Константин кивнул. Информация была горькой, но четкой. Была карта местности, на которой теперь обозначились и мины, и убежища. Был план действий. И было понимание, что часы тикают, но их еще можно замедлить. — Спасибо, Игнат Афанасьевич, — сказал он, вставая. — Мы постараемся. — Постарайтесь, — тихо отозвался старый врач. — И помните: вы лечите не вождя. Вы лечите человека. Иногда это важнее. *** Константин вышел на улицу, сел на лавочку перед корпусом и уронил лицо в ладони. В таком виде его застал идущий следом Власик. — Костя? — раздалось вопросительно над ним. — Ты чего? — Я так глупо себя чувствую, — сознался Константин. — Я поверил в идиотское предсказание. Поставил на уши всю охрану. Вынудил разыграть спектакль с участием почтенного седовласого доктора. И всё ради того, чтобы узнать… А что мы собственно узнали? — он посмотрел на Николая снизу вверх. — Ничего нового. Всё, что сказал Сидоренко, мы и так знали. — Не кисни, — Коля похлопал его по плечу. — И не переживай. Спектакли мы с ребятами ещё и не такие играли, уж поверь. Они привыкшие. А доктор тоже вроде неплохо провёл время. Завел знакомство с вождём. Интересный он тип. Заметил его оговорку про господ? Надо будет копнуть под него поглубже… Ну, а что не узнали ничего нового — это даже к лучшему. Зачастую отсутствие новостей и есть лучшая новость. Теперь ты можешь выдохнуть, выкинуть из головы этого чудика Мессинга с его «пророчеством», и продолжать водить одного вредного пенсионера на ежедневные прогулки. Пойдем, налью тебе выпить. — Да, не надо, — смущенно отмахнулся Костя, чувствуя себя ещё глупее, чем до этого. — Надо, надо, — Коля потянул его за локоть, но получил ожидаемое сопротивление. — Ну, не хочешь идти — на вот. Он достал из тепла куртки маленькую фляжку, свинтил крышечку, которая звонко лязгнула об её жестяной бок. — Армянский. Тот самый, который Черчилль литрами пьет. Считай, контрабанда — подрезал несколько бутылкок из партии зарубеж… Это ещё когда они союзничали. Константин встал, молча приложился к горлышку фляги и сделал приличный глоток. Тепло тут же разлилось по нутру, согревая, возвращая спокойствие и ясность ума. — Спасибо, — Костя вернул фляжку, и Коля, прежде чем убрать её, по-быстрому к ней приложился. — Ты прав. Отсутствие новостей — лучшая новость. И, наверное, всё не зря. Просто действуем, как раньше. — Точно. А теперь пойдем скорее, пока он нас не хватился. А то решит, что мы тут бунт чиним. Они медленно двинулись вниз, сойдя с асфальтированной подъездной дорожки на грунтовку, лавируя между грязных мартовских сугробов. Константин шёл позади Николая, засунув руки в карманы куртки, и всё мысленно прокручивал минувшие дни. Глупо вышло или нет — один вопрос. И совсем другой, что с ним сделал один намёк на смерть любимого человека. Думать о том, что станет в действительности, когда всё-таки случится… было жутко. И как бы тошно от этой мысли ни было, а Иосиф прав. У Константина есть время, чтобы, как он выразился, «решить, что делать дальше. Куда идти. Как жить без… всего этого.» И на фоне этой назойливой, тихой, но неотвратимой, как зубная боль, мысли, где-то на периферии зудела ещё какая-то помеха. Вроде незначительная, мелкая… Да, даже не касающаяся его лично. Константин остановился, чтобы сосредоточиться на этом дискомфорте, уловить его суть, его источник. Поднял взгляд на удаляющуюся спину Власика — они уже почти дошли до коттеджей охраны, — и тут его осенило. «Заметил его оговорку про господ? Надо будет копнуть под него поглубже…», — эхом прозвучало в голове. — Коля, — негромко позвал Константин. Власик обернулся. — Доктора не трогай. Он подождал, пока на лице начальника охраны проявится понимание. И прибавил: — Пусть он хоть родственником царя окажется, плевать. Он нам помог, хотя должен был послать куда подальше. — Ну, — замялся Николай. — Вообще-то, это моя работа… — Ну, тогда и под меня копай, — Костя подошёл к нему почти вплотную, вынудив машинально отступить. — Я ж из дворян. Нищих, правда. Но у тебя же работа такая. — Ладно, чего ты, — обиженно засопел Коля. — Понял я. Доктора не трогаю. — Ну и молодец. Пока. *** Константин вошёл в коттедж, стараясь не шуметь. В прихожей горел ночник. Из спальни доносилось тяжёлое, ровное дыхание. Тишина в доме была плотной, почти осязаемой, и после всех сегодняшних событий она давила на уши. Он замер на пороге спальни, глядя в полутьму на смутный силуэт под одеялом. Мысль разбудить его, прижаться к этому тёплому, дышащему телу, была почти физической потребностью — утолить тот страх, что всё ещё ныл где-то под рёбрами. Но он не стал. Не потревожил. Вместо этого развернулся и прошёл в кабинет. Щёлкнул выключателем. Мягкий свет настольной лампы очертил на столе зелёное сукно и аккуратные стопки бумаг. Его бумаг. Той самой «санаторно-курортной части», ширмы, за которой он должен был прятаться. До сих пор он относился к этим документам как к неизбежной повинности, липовой нагрузке. Но сейчас… сейчас ему было нужно именно это. Что-то простое, ясное, поддающееся контролю. Что-то, где есть конкретные проблемы — недофинансирование, протекающая крыша, нехватка медикаментов — и столь же конкретные решения. Не как с человеческим телом, таящим в себе тихие, неумолимые катастрофы. Он сел, достал папку с отчётами по подведомственным санаториям Крыма и Кавказа. И погрузился в работу. Сначала механически, просто чтобы занять руки и глаза. Потом — всё глубже. Он вчитывался в сухие строки: Курорт «Мацеста» — требуется ремонт грязелечебницы… В санатории «Тбилиси» не хватает квалифицированных физиотерапевтов… Задержка поставок минеральной воды из Кисловодска… Он делал пометки на полях: «Запросить смету», «Запросить кадры из института», «Согласовать с Министерством путей сообщения». Его почерк, обычно округлый и разборчивый, стал чуть более угловатым, торопливым — энергия тревоги находила выход в действии. Он даже забыл о времени. Только когда в камине в гостиной с глухим стуком провалилось догоревшее полено, он вздрогнул и посмотрел на часы. Без четверти три. И в этот момент в дверном проёме кабинета возникла тень. Константин поднял голову. В дверях, опираясь на косяк, в расстёгнутом халате поверх пижамы стоял Иосиф. Его лицо в тени казалось заспанным, но глаза под нависшими бровями были бодрыми и внимательными. — Обычно бывает наоборот, — проговорил он тихим, хриплым от сна голосом. — Это ты гонишь меня спать. А не я тебя. Константин отложил перо, почувствовав внезапную неловкость, как школьник, пойманный за чтением под одеялом. — Не мог уснуть, — честно признался он. — Решил работу разобрать. Завал образовался. Иосиф не спеша вошёл в кабинет, прошёлся вдоль стола, скользнув взглядом по разложенным бумагам. — «Завал», — повторил он без интонации. Его пальцы коснулись края папки. — По санаториям. Ты вникаешь. Это не было вопросом. В этом звучало лёгкое, едва уловимое удивление. — Должность обязывает, — пожал плечами Константин, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкость. — Раз уж подписался, надо делать вид, что работаю. Иосиф медленно кивнул, его взгляд остановился на лице Константина, будто читая что-то за словами. — Вид… — протянул он. — А у тебя вид, будто не выспался и нервы шалят. И пахнет от тебя… армянским коньяком. И охраной. — Он сделал паузу. — Власик тебя угощал? Константин замер. Ничего не ускользало от этого взгляда. Никогда. — Угощал, — коротко кивнул он. — После… после визита того врача. Сидоренко. Обсуждали, всё ли в порядке с Сергеем. — Врач, — Иосиф откинул голову, разглядывая потолок. — Интересный старик. С царских времён, поди, остался. Чувствуется. Но руки… умные. И глаза — видящие. — Он перевёл взгляд обратно на Константина. — И что вы там такое обсуждали с Власиком, что потребовалось коньяком запивать? Вопрос висел в воздухе, прямой и неудобный. Константин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Сказать правду? Раскрыть весь их спектакль, свою панику из-за Мессинга? Нет. Не сейчас. Не когда он только-только взял себя в руки. — Обсуждали безопасность, — сказал он, выбирая слова помедленнее. — Появление нового человека рядом с тобой, даже врача… Это всегда риск. Коля переживал. Коньяк — чтобы нервы успокоить. Иосиф смотрел на него долго-долго. Молчание становилось тягучим. Потом он фыркнул — коротко, почти неслышно. — Врача решили проверить. Обо мне побеспокоились. Тайком. — В его голосе не было гнева. Была усталая, почти отеческая снисходительность. — Ну что ж. Забота она такая… иногда похожа на слежку. Привык. — Он сделал шаг ближе и положил ладонь на лоб Константина. Шершавая, тёплая кожа. — Голова не болит? Вроде не горячий. — Нет, — прошептал Константин, закрывая глаза на мгновение под этим прикосновением. — Просто… мысли разные. — Выкинь, — просто сказал Иосиф, убирая руку. — Дурные мысли — они как партизаны. Чем больше с ними борешься, тем больше их лезет из леса. Нужно просто делать своё дело. Ты вот уже… делаешь. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. — Часик ещё посиди и на боковую. А то завтра на прогулке носом клевать будешь. И, не дожидаясь ответа, вышел. Константин сидел, глядя на пустой дверной проём, чувствуя на лбу остаточное тепло его ладони. Простая, грубоватая забота сквозь все слои подозрений и недоговорённостей. «Делать своё дело». Да. Это он мог. Он снова взял перо, но буквы уже расплывались перед глазами. Мысли, от которых он бежал в работу, теперь настигли его с новой силой, но в другой форме — не страхом, а глубокой, физической потребностью в подтверждении, в близости, в силе. В том, чтобы на ощупь убедиться: он здесь, он живой, он тëплый и реальный. Не тень пророчества, а плоть и кровь. Он аккуратно сложил бумаги, выключил лампу и вышел в коридор. Свет из спальни падал узкой полосой на пол. Константин подошёл к двери и заглянул внутрь. Иосиф лежал на спине, руки за головой, и смотрел в потолок. — Не спится? — тихо спросил Константин, останавливаясь на пороге. — Стариковский сон, — отозвался Иосиф, не поворачивая головы. — Чуткий и неглубокий. Как у кошки. А ты чего? Работу закончил? — Закончил, — сказал Константин и вошёл в комнату. Он подошёл к кровати и, не говоря ни слова, начал раздеваться. Медленно, не торопясь. Свитер, рубашка. Ремень, брюки, нижнее бельё. Он сложил всё на стул, и в свете ночника его тело — скульптурно очерченные мышцы, гладкая кожа на груди и животе — казалось вырезанным из холодного мрамора. Иосиф следил за ним, не двигаясь, только глаза его, тёмные и внимательные, скользили по знакомым линиям. Константин, полностью обнажённый, подошёл к кровати и лёг на живот, рядом с Иосифом, уткнувшись лицом в подушку. А потом, молча, очень чётко и без стыда, чуть раздвинул бёдра. Приглашение. Обещание. Вызов. В комнате повисла тишина. Константин слышал только собственное дыхание и шум крови в ушах. Потом рядом раздался тяжёлый, чуть театральный вздох. — Костя… Такая роль… уже не для меня. Годы не те. Силы не те. — Голос Иосифа звучал устало, почти отстранённо, но в нём сквозила знакомая нота — проверка, манипуляция, ожидание опровержения. Константин не стал его разубеждать словами. Он ответил телом. Медленно соблазнительно покачал бёдрами из стороны в сторону — плавный, откровенный жест, в котором не было ни покорности, ни просьбы. Была только уверенность и знание. Знание того, на что способно тело рядом с ним. — Не строй из себя старика, — тихо, но твёрдо сказал он в подушку, голос получился приглушённым, густым. — Мы оба знаем, как и что ты можешь. Когда захочешь. Он снова покачал бёдрами, уже настойчивее, и услышал за спиной сдавленное, хриплое дыхание. Проверка была пройдена. Маска усталости треснула. Рука — шершавая, тёплая, всё ещё сильная — легла ему на поясницу. Не лаская, а утверждая владение. Большой палец провёл вдоль позвоночника вниз, к тому месту, куда было направлено всё немое предложение Константина. — Наглец, — прошипел Иосиф, но в его голосе уже не было ни сонливости, ни сомнений. Был низкий, густой звук пробудившегося желания и власти. — Решил, что сам всё знаешь? — Знаю, — выдохнул Константин, чувствуя, как по его спине пробегает дрожь предвкушения. — Покажи, что я не ошибся. Больше слов не потребовалось. Он слышал, как Иосиф двигается за его спиной, как открывает тумбочку, как смазывает пальцы. Он лежал неподвижно, отдаваясь, позволяя, но в его позе не было пассивности — была активная, требовательная податливость. Он предлагал себя не как жертву, а как территорию, которую нужно заново завоевать. Как вызов, который нужно принять. И Иосиф принял. Его движения были уже не стариковски-неуверенными, а точными, властными, знающими. Подготовка была быстрой, без излишней нежности, но и без боли — просто констатация факта: сейчас это будет. Иосиф потянул его к себе за бедро, указывая новое положение: на боку, спиной к своей груди. Поза была удобной, экономной для движений, но не менее властной. Константин устроился, подогнув одно колено, полностью открытый, его спина плотно прижималась к груди Иосифа. Горячее, твердое давление упиралось ему между ягодиц, настойчивое и неумолимое. Когда он вошёл, Константин глухо ахнул, впиваясь пальцами в простыню. Ощущение было всепоглощающим — не боль, а заполненность, тяжёлая, неумолимая реальность, растекающаяся из самой глубины. Это был не просто секс. Это был акт утверждения жизни вопреки всему: вопреки возрасту, вопреки страхам, вопреки глупым предсказаниям. Два стареющих тела, сплетённые в темноте, доказывали себе и друг другу, что они ещё здесь. Ещё могут. Ещё хотят. Иосиф скользнул рукой под его согнутую в колене ногу, прося приподнять, обхватил его крепче, прижимая к себе, задавая ритм. Его движения стали плавными, глубокими, безжалостно эффективными. Без спешки, с выверенной, мощной силой, знающей своё дело. Каждый размеренный, властный толчок будто говорил: Я жив. Я здесь. И ты — со мной. Его дыхание было горячим и прерывистым у самого уха Константина. Костя откинул голову, упираясь затылком в его лоб, поддаваясь каждому движению. Его собственное тело отвечало жаром и ответным напряжением — мышцы брюшного пресса вздрагивали в такт толчкам, спина выгибалась, встречая давление, а внутри всё сжималось и разжималось в ритме влажного, нарастающего трения. Острое, почти щемящее удовольствие копилось не в члене, а где-то глубже — в самой промежности, распространяясь горячими волнами по низу живота, заставляя пальцы ног судорожно сжиматься. Он не касался себя — в этом не было нужды. Каждый точный, глубокий толчок Иосифа бил прямо в цель, посылая по нервным путям всё новые разряды наслаждения, которые накапливались, сгущались, готовые прорваться. Казалось, всё тело стало одним огромным, пульсирующим нервом. Весь мир сузился до этой точки соединения, до хриплого дыхания в ухо, до влажного звука кожи о кожу, до запаха пота и секса — мускусного, простого, мужского. До животной правды, которая была сильнее любых слов и любых страхов. Он чувствовал каждую прожилку, каждый напряжённый мускул тела, прижатого к его спине, слышал приглушённый стон, рвущийся из той груди, что давила ему на лопатки. Собственная слюна стала густой и сладковатой во рту, горло пересохло, а в висках стучала горячая кровь, заглушая всё, кроме этого ритма, этого жара, этого всепоглощающего чувства бытия здесь и сейчас. И когда волна накрыла их — сначала Иосифа, с тихим, сдавленным стоном, судорогой, прошедшей через всё его тело и переданной Константину через горячую пульсацию, — этого оказалось достаточно. Это был спусковой крючок. Без единого прикосновения к себе Константин взорвался вслед за ним. Оргазм нахлынул не через привычный путь, а изнутри — глубокая, пульсирующая волна, выворачивающая наизнанку. Собственное семя горячо хлестнуло на простыню, а тело затряслось в серии коротких, неконтролируемых конвульсий, выжимая из лёгких последний, хриплый выдох. На миг всё пропало — страх, время, сама мысль о завтрашнем дне. Осталось только слепое, всепоглощающее ощущение падения и полного, абсолютного растворения в этом соединении, в этой синхронной разрядке, доказавшей больше любых слов их неразрывную связь. Это было не поражение, а победа. Маленькая, личная, никому не видимая победа над временем, над упадком, над тенью, которая пыталась накрыть их своим крылом. Они лежали потом, сплетённые, липкие от пота, дыша в унисон. Иосиф не отпускал его, обняв сзади, прижавшись лицом к его шее. Его рука на животе Константина медленно гладила кожу, скользя по напряженным мышцам. — Наглец, — снова повторил он, но теперь это звучало как ласка, как признание, его губы шевелились прямо у его уха. — Совсем распоясался. Решил, что я на всё ещё горазд. Константин улыбнулся в темноте, чувствуя, как тяжёлое, тёплое тело наливается сном, как сердце за его спиной постепенно успокаивается. — А то, — прошептал он, накрыв его руку своей. — И буду продолжать в том же духе. Каждый день, если надо. Он почувствовал, как губы у его уха растягиваются в усмешке. — Угрожать начал. Ладно… спи. И Костя заснул почти сразу, с чувством глубокой, усталой удовлетворённости. Страх отступил, растворившись в этой близости, в этом тёплом, живом весе, обнимающем его сзади. Пророчество могло подождать. А у них было сейчас. И этого живого, дышащего, упрямого «сейчас» было вполне достаточно, чтобы встретить любой рассвет. *** Варшава оттаивала медленно, нехотя. Снег в тенистых дворах превратился в серую, зернистую кашу, а по краям тротуаров звенели первые ручьи. Воздух пах сырой штукатуркой, угольным дымом котельных и далёкой, едва уловимой надеждой на весну. Юлия Бармина шла по Маршалковской, держа в руках авоську с покупками. Она направлялась к подруге, старой учительнице, чтобы отнести ей немного сахара и настоящего кофе — редкой роскоши. Шла не спеша, привычно отмечая знакомые лица уличных торговцев, старушек на скамейках. И потому сразу почувствовала диссонанс. За ней шёл человек. Сначала это было просто ощущение — лёгкий холодок между лопаток, щемящее чувство, знакомое до боли. Она попыталась отогнать его: мало ли людей идёт в одном направлении. Свернула с широкого проспекта в тихий переулок, вымощенный брусчаткой. Шаги позади не изменили ритма. Она остановилась, делая вид, что поправляет платок. Шаги смолкли в десяти метрах сзади. Оборачиваться она не стала. Пошла дальше, ускорив темп. Шаги ускорились ровно настолько, чтобы сохранить дистанцию. Тогда она рискнула. Резко обернулась у витрины булочной, будто засмотрелась на скудный ассортимент. Человек замер. Он был среднего роста, в сером, ничем не примечательном пальто и такой же серой кепке. Лицо… У него было лицо. Нос, рот, глаза. Но стоило отвести взгляд, как детали стирались, сливаясь в невыразительное, безликое пятно. Человек-призрак. Человек без внешности. Он не читал газету и не рассматривал витрины. Он просто стоял и смотрел прямо на неё. Без угрозы, без любопытства — с холодной, профессиональной сосредоточенностью. Что-то оборвалось у неё внутри. Не страх — скорее, тяжёлое, гнетущее понимание. Таких людей она видела. Давно. В те годы, когда Костя сидел. Они приходили, задавали вопросы соседям, стояли у подъезда, растворялись в толпе, но их присутствие всегда ощущалось, как запах озона перед грозой. Они принадлежали одному ведомству. И одному начальнику. Если за ней прислали человека Берии, значит, дело не в ней. Дело в Костe. Что-то случилось. Или скоро должно случиться. И её хотят втянуть. Использовать. Мысли метались, как мыши в ловушке. Бежать? Смешно. От таких не убежишь. Они находят всегда. Игнорировать? Они будут давить. Сначала мягко. Потом — не очень. Они вытянут всё, что нужно, сломав её жизнь в очередной раз. Обратиться за помощью? К кому? К польским товарищам? Они лишь вежливо разведут руками: дела Москвы. Она одна. Совершенно одна. Муж ушёл. Дочь далеко, у неё своя жизнь. Осталась только память. И долг? Нет, не долг. Что-то более личное, горькое и прочное. Любовь, которая не кончается с разводом. Уважение к тому, что было. К человеку, с которым прожила лучшие годы, родила дочь, пережила его заключение и войну. Она приняла решение быстро, с отчаянной ясностью обречённого. Чем раньше это начнётся, тем раньше кончится. Не оглядываясь больше, она свернула в узкий проход между домами — короткий, тёмный, ведущий в следующий двор. И замерла там, прислонившись спиной к холодному кирпичу, спрятав авоську за спину. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Она ждала. Шаги приблизились, замедлились у входа в проход. Потом в нём возникла серая тень. Человек вошёл не спеша. Увидев её, остановился в двух шагах. Его лицо по-прежнему не выражало ничего. — Юлия Петровна Бармина? — спросил он. Голос был ровным, без интонации, как диктор, зачитывающий сводку погоды. — Да, — ответила она, глядя ему прямо в глаза, хотя смотреть было неприятно — будто вглядываешься в мутное стекло. — А вы кто? И зачем преследуете меня? — Вопросы задаю я, — мягко, почти вежливо парировал он. — Поговорить надо. О вашем бывшем муже. Константине Рокоссовском. Он сделал маленькую паузу, давая словам осесть. Его губы растянулись в подобии улыбки. Улыбка была такой же безликой, как и всё в нём, и оттого вдвойне неприятной. — Советую говорить правду. Сбережём ваше время и мои кулаки. Юлия сжала пальцы на ручках авоськи. В горле пересохло. «Судьба Кости решается сейчас. Здесь, в вонючем переулке, с этим… существом.» Она могла бы выложить всё. Рассказать про его отстранённость в последние годы, про холод, поселившийся между ними, про его бесконечные командировки в Москву, из которых он возвращался другим — усталым, замкнутым, но с каким-то странным внутренним светом. Про свою догадку, которая с годами превратилась в уверенность: его сердце и душа принадлежат не ей, и даже не армии. Они принадлежат Ему. Тому, в чьих руках была их общая судьба. Она не знала и не хотела знать природы этой связи. Для неё это была безмолвная, всепоглощающая преданность солдата своему полководцу, принявшая болезненные, личные формы. Это объясняло всё: его уход, его молчание, его жизнь на два дома. Это была правда. И она могла бы её выложить, отомстив хоть так за своё одиночество, за сломанную жизнь. Но перед глазами встал не тот холодный, далёкий маршал последних лет. Встал Костя. Её Костя. Молодой, улыбчивый, с горящими глазами, каким он был до ареста. Костя, который носил на руках маленькую Аду. Костя, который в редкие минуты покоя читал ей стихи, стесняясь своего увлечения. Костя, чья сила и честность были для неё опорой все эти долгие, страшные годы. Любовь к нему давно перегорела, сменившись тихой, усталой печалью. Но память… Память о том хорошем, что было, — она была священной. Единственным светлым капиталом её прошедшей жизни. Предать эту память, вывалять её в грязи перед шпионом Берии… Нет. Этого она не могла. Не ради Кости даже. Ради себя самой. Ради той женщины, которой она когда-то была. Она выпрямилась, подняв подбородок. — О чём вы хотите поговорить? Наша семейная жизнь была обычной. Как у всех. Были ссоры, были примирения. Армейская жизнь, вы знаете… он редко бывал дома. — Причина развода? — человек не отрывал от неё своего мутного взгляда. — Причина… — Юлия вздохнула, и этот вздох был не совсем наигранным. — Причина в том, что мы стали чужими людьми. Тюрьма, потом война, долгая разлука… Всё это перемололо. Осталась только привычка. А когда брак превращается в привычку, жить вместе становится… невыносимо. Мы расстались мирно, по взаимному согласию. Без скандалов, без взаимных претензий. Он хороший человек. Просто… мы больше не подходили друг другу. Она говорила спокойно, ровно, укладываясь в рамки банальной, ничем не примечательной истории о распавшемся браке. Никаких тайн. Никаких намёков на третью сторону, тем более такую одиозную. Просто жизнь, которая иногда разводит людей. Человек слушал, не перебивая. Его глаза, казалось, пронзали как лучи Рентгена не только её слова, но и малейшую дрожь ресниц, игру цвета на щеках. — Он что-нибудь говорил об… особых знакомствах? О своих связях? — Связях? — Юлия невесело усмехнулась, а у самой сердце пропустило удар: она поняла, что он имел в виду под «особыми знакомствами». Дав себе секунду собраться, перевести дух, она тихо, рублеными фразами сцедила: — Любовница была. На фронте. Ребенок от неё есть. Знать их не знаю и где они сами — тоже. Наступила пауза. Человек, кажется, обдумывал. Потом медленно кивнул. У него было разочарованное выражение человека, который пришёл за дичью, а нашёл лишь пустую скорлупу. — Ясно. Благодарю за беседу, Юлия Петровна. Хорошего дня. Он слегка кивнул, развернулся и тем же неторопливым шагом вышел из прохода, растворившись на солнечной улице. Юлия долго стояла, прислонившись к стене, чувствуя, как колени наливаются свинцом. Она только что сыграла, возможно, самую важную роль в своей жизни. И сыграла её для пустого зала. Но она не выдала его. Не выдала память о нём. Это было маленькой, горькой победой в её личной, тихой войне. Она глубоко вздохнула, стерла с лица непрошенные слезы, стиснула свою авоську покрепче и вышла на свет. Человека нигде не было видно. Но она знала: он ушёл, чтобы доложить. Что он доложит? Что жена Рокоссовского — ничего не значащая, озлобленная разведёнка, у которой нет никакой ценной информации. Что линия эта — тупиковая. Она надеялась на это. И, шагая по направлению к дому подруги, едва слышно, совсем по-старому, прошептала: — Держись, Костя. Что бы там ни было. Это было всё, что она могла для него сделать. И, как ни странно, этого оказалось достаточно, чтобы впервые за долгое время почувствовать себя не совсем бесполезной. Не совсем одинокой. *** Вечер выдался тихим и не по-весеннему тёплым. На веранде просторной подмосковной дачи Георгия Маленкова пахло дымом мангала, специями и дорогим грузинским вином. Хозяин — полный, лоснящийся от хорошей жизни, — полулежал в глубоком кресле, поправляя складки толстого кашемирового пледа. Напротив, в позе собранной, но расслабленной кошки, закутанный в другой такой плед, сидел Лаврентий Берия. Их жены, соблюдая негласный этикет, удалились внутрь дома, оставив мужчин наедине с политикой, которую вели под маской дружеской беседы. Их дружба — если это можно было так назвать — была старым, отлаженным механизмом взаимной выгоды. Маленков — Гера, как ласково-снисходительно звал его Берия наедине, позволяя в ответ обращаться к себе аналогичным образом, — был полезным союзником. Умным, исполнительным, идеально встроенным в бюрократическую машину. Он боготворил Берию, вернее, боготворил его силу, его тайное всемогущество, и одновременно — боялся. Этот страх был сладким нектаром для Лаврентия Павловича. Приятно было осознавать, что один из двух самых влиятельных людей после Сталина смотрит на тебя с подобострастием ученика. Но с тех пор, как Сталин водрузил Маленкова и Хрущёва на две вершины одной горы, в механизм дружбы попал песок. Гера теперь был не просто эффективным управленцем, он был конкурентом. К счастью для Берии, и к несчастью для Маленкова, последний не понимал, что ветер уже переменился. Маленков говорил. Говорил неторопливо, слегка растягивая гласные, с полуулыбкой на упитанном лице. Он был одним из немногих, кто мог позволить себе такую расслабленность в присутствии Берии — и это было искренне. Он действительно чувствовал себя в безопасности, под крылом могущественного друга, который не раз вытаскивал его из сложных ситуаций… Да и сам не раз выручал дорогого Лару в «кадровых вопросах.» Берия отпивал вино, слушая, как Маленков, слегка захмелев, лениво жалуется на Хрущёва: — Он же сумасшедший, Лара. Опять про какие-то кукурузные плантации в Нечерноземье завёл… Словно у нас зерна не хватает!.. Лаврентий Павлович кивал, поддакивал, а сам думал о другом. О ребусе, составные части которого медленно, но верно начинали двигаться без его воли. О Рокоссовском, этом тихом, неразгаданном щите, который Сталин поставил так близко к себе… И о своём Гере, так беззаботно сливающем ему информацию на Хрущёва — и добрую половину Политбюро. Он снисходительно посмотрел на Маленкова поверх бокала. Что с ним делать? Выращивать дальше, делая своим ставленником у трона? Или… потихоньку начать подтачивать его позиции, готовя почву для собственного восхождения? Лаврентий самому себе пожал плечами. Пока рано. Пока он полезен. И предан. Страхом, конечно, но и некой искренней привязанностью — тоже. В этот момент к веранде бесшумно подошёл адъютант. Он что-то тихо сказал на ухо Берии, протянув тонкую папку. Лаврентий Павлович, не меняя выражения лица, взял её, откинулся в кресле и открыл. Внутри лежал краткий, сухой отчёт. Варшава. Контакт с Барминой установлен, беседа состоялась. Результат: нулевой. «Бывшая супруга даёт сведения общего характера, подтверждающие официальную версию о расставании по причине охлаждения отношений на почве длительных разлук. Подозрений о наличии действующих связей с другими лицами или иных скрытых мотивов не высказывает, не подтверждает. Линия признана неперспективной». А ниже, довеском — копия перехваченного письма, очевидно, одного из двух экземпляров. Ариадна Рокоссовская — родителям. Радостное, взволнованное: «Папа, мама, мы с Вилем решили! Будем расписываться в апреле…» Берия медленно закрыл папку. Внутри всё вспыхнуло и сжалось в тугой, яростный ком, как готовое взорваться солнце. Ниточка, на которую он возлагал большие надежды, оборвалась, не дав ничего. Семейный фронт оказался монолитом, пусть и треснувшим, но не рассыпавшимся на полезные щепки. Он проиграл этот ход. Тихо, без шума, но проиграл. — Джандаба, — вырвалось у него тихое, сдавленное ругательство на грузинском, больше похожее на рычание. Маленков, прервав свой монолог о кукурузе, насторожился. — Лара? Что-то не так? Берия заставил своё лицо расслабиться. Уголки губ дрогнули, сложившись в ту самую, бархатисто-ядовитую улыбку, которую он оттачивал годами. — Пустяки, Гера. Мелочи. Работа, знаешь ли, никогда не кончается. — Он отложил папку в сторону, как нечто совершенно незначительное. — Всё хорошо. Продолжай. Так что же наш Никита Сергеевич насчёт кукурузы предлагает? В Сибири сеять? Маленков, польщённый вниманием, снова погрузился в рассказ. Но Берия опять не слушал. Его ум, холодный и расчётливый, уже работал в новом направлении. Поражение нужно было превратить в новую тактику. Если не выходит с тыла, с личной жизнью… Значит, нужно атаковать в лоб. По тому фронту, где противник стоит открыто. Что он знал о Рокоссовском? Герой. Любимец армии. Человек, которого Сталин, вопреки всей своей привычной подозрительности, удержал рядом. Не отправил в почётную ссылку, как Жукова, а поселил с собой на Валдае под смехотворным предлогом «заместителя по курортам». Почему? Простая привязанность? Доверие? Может быть. Но Берия в простые объяснения не верил. Всё, что делал Сталин, имело несколько слоёв. Возможно, Рокоссовский был не просто доверенным лицом, а кем-то вроде живого талисмана, напоминанием о победе, который вождь хотел держать под рукой. А может, в этом была какая-то иная, скрытая логика, которую Берия пока не улавливал. Но факт оставался фактом: Рокоссовский был щитом. И чтобы добраться до того, кто за щитом, щит нужно было либо убрать, либо расколоть. Мысль созревала быстро, как ядовитый гриб после дождя. Щит сейчас имел две поверхности. Первая — липовая, «санаторно-курортная». Вторая — более реальная: «почётный инспектор Московского военного округа». Первое давало доступ к хозяйственным документам, сметам, фондам. Второе — к армейским связям, инспекциям, отчётам. И там, и там можно было искать слабину. Несоответствие. Ошибку. Слишком тесное знакомство с подотчётными. Недостаточное рвение при проверке. Всё, что можно было бы представить как «злоупотребление служебным положением», «халатность», «потерю бдительности». Это звучало солидно, бюрократично и было смертельно опасно в их системе. Достаточно, чтобы бросить камень. А камень, брошенный в нужном направлении, мог вырасти в снежный ком. — Лара, ты меня слушаешь? — донеслось до него чуть обиженно. Берия моргнул. Теперь что-то про карпов, он слышал краем уха. — Да, извини. Так что там с карпами? — Я говорю, мало ему кукурузы, он теперь за пруды взялся… Зарыбление, говорит. Слово-то какое. Я не уверен, что в русском языке такое есть — надо в Институт написать, может он его сам придумал, — Маленков фыркнул. — Говорит, каждому колхозу по пруду с карпами. Смех один. Но ты знаешь, он же теперь Первый секретарь. Бумажку напишет — и пошло… Берия дождался паузы в маленковском ворковании и вставил мягко, как бы между прочим: — Кстати, о бумажках… Наш Константин Константинович, кажется, оброс ими по самую макушку. И курорты, и военные инспекции в округе… Большая нагрузка для одного человека. Даже для маршала. Маленков лениво перевёл на него взгляд, в его глазах мелькнуло понимание. Несмелое, но ясное. Он принял мяч и отбил лениво, на пробу, не выказывая явной заинтересованности: — Нагрузка?.. Да, пожалуй. Человек он военный, прямой. В хозяйственных делах, говорят, не шибко силён. Мог и запутаться где… — Он сделал многозначительную паузу, ожидая одобрения, поддержки, старого-доброго «я тебя понимаю, Гера, давай поможем товарищу не запутаться». Берия мягко улыбнулся ему. Идею с «помощью» Георгий понял мгновенно и прямо: товарищу маршалу надо сделать подножку. И он, конечно, был «за». Кто в здравом уме скажет Берии «нет»? Да и с чего бы, в самом деле, нет? Рокоссовский — фигура со стороны, непонятно зачем приближенная Сталиным. Чем меньше таких неясных фигур у кормушки, тем спокойнее. А Берия, похоже, эту фигуру решил подвинуть. Значит, надо помочь другу. — Ревизию, что ли, провести? — протянул Маленков, смелея под одобрительным взглядом Берии, уже представляя, как даст указания своим людям в Госплане и Минздраве. — По санаториям… И по тем проверкам, что он в округе проводил. Помочь человеку разобраться, ошибки выявить… Чтобы непорядков не было. Берия наклонился вперёд, к своему визави, его глаза сузились, но улыбка оставалась дружеской. — Именно, Гера. Помочь. Товарищ Сталин ценит порядок. И мы должны ему в этом помогать. Проверим всё тщательно. Каждую бумажку. Чтобы у нашего Константина Константиновича потом не возникло… недоразумений. Маленков кивнул, довольный. Он снова чувствовал себя частью команды, делающей важное, хоть и негромкое дело. Он поднял бокал. — За порядок, Лаврентий Павлович. И за то, чтобы каждый был на своём месте. — За порядок, Георгий Максимилианович. Они чокнулись. Берия отпил, глядя поверх края бокала на упитанное, безмятежное лицо приятеля. Игра входила в новую, бюрократически безупречную фазу. Гера был полезен. Пока. Он даст людей, даст доступ, сам того не ведая, вгонит первый клин. А бумаги… бумаги заговорят. Они всегда начинают говорить, если задать им правильный вопрос. *** Солнце апреля уже по-настоящему грело, хотя в тенистых оврагах ещё лежали клочья зернистого снега, словно забытая вата. Воздух, холодный и прозрачный утром, к полудню наполнился запахами оттаявшей земли, хвои и далёкого, едва уловимого дымка — где-то жгли прошлогоднюю листву. Константин и Иосиф медленно, неспешным шагом вернулись с долгой прогулки вокруг озера. Большой круг, который раньше давался Иосифу с трудом, теперь они проходили почти без остановок. Лишь изредка Константин незаметно замедлял шаг, давая тому перевести дыхание, или подавал ему руку на особенно скользкой тропинке. Но сегодня остановок почти не было. Весна, казалось, вливала силы даже в эти уставшие кости. Теперь они сидели на своей любимой скамейке на высоком берегу, откуда открывался вид на озеро, уже свободное ото льда, чёрное и холодное. На коленях у Константина лежал старый, январский номер «Огонька», открытый на предпоследней странице с кроссвордом, прямо рядом с рекламой его санаторно-курортной ширмы. Одна из первых страниц журнала, с нарочито торжественным, отретушированным портретом вождя в окружении товарищей по партии на памятном заседании в честь 27-й годовщины смерти Ленина, была им просто проигнорирована. Человек, сидящий рядом, уже не ассоциировался с тем, кого изображали на парадных портретах, в газетах и журналах. Рядом сидел не Сталин, а его Иосиф, и он точно знал — разница есть. Она огромная. А вот одиннадцатая страница «Огонька», с новостью о выходе Васиной команды в чемпионы, — была снова перечитана вслух уже несколько раз. И даже суровый Васин отец, который сына никогда особо не хвалил и вообще не жаловал, так как больше любил дочь, вынужден был признать, что отдать Василию в безраздельное владение спорт — было хорошей идеей. Константин тихо улыбался этому, помалкивая, что идея-то была его собственная, а не Иосифа — и вон, как хорошо сыграло. В руках у Кости был карандаш, нацеленный остро заточенным грифелем на несколько ещё не разгаданных в кроссворде слов. Иосиф, откинувшись на спинку и вытянув ноги, тешил себя ребусами в довоенном детском журнале с коротким названием «Ëж». Впрочем, название Константин приметил лишь одним глазом да и то случайно: Иосиф точно пытался скрыть эти две буквы, которые вызывали в памяти обоих вполне однозначную ассоциацию с фамилией предыдущего наркома НКВД. Журнал, конечно, попал в руки к вождю случайно. Не так давно он разбирал коробку с документами и старыми фотографиями, и помимо сюрприза в виде фото тридцать второго года, где были неожиданно запечатлены они с Костей, Иосиф нашел подборку старых детских журналов. Он читал такие детям, когда они были маленькие… Читала их также и его жена. Первый порыв был выбросить, сжечь. Убрать неприятное, колючее чувство, которое породили в нём эти пожелтевшие страницы. Но рука дрогнула. Или что-то другое, глубже. Сетанка любила разгадывать ребусы в этих журналах. А Васька наоборот, терпеть их не мог и постоянно ныл, что они слишком сложные. Теперь Иосиф сидел, в глубокой задумчивости взирая на одну картинку. На ней был перевёрнутый абажур, эпизод из сказки про репку, санки, полные снега, лес и ещё какая-то белиберда, не поддающаяся описанию. Задумчивость тянулась вот уже десять минут, а сдаваться перед детстким ребусом было стыдно. Что ж это такое? Ведь раньше щелкал, как орехи. По счастью, Константин над своим кроссвордом тоже как будто завис. Иосиф пихнул его локтем и спросил: — Помочь? — М? — Костя, явно размышлявший не о кроссворде, перевёл отрешенный взгляд на журнал. — Ну… «Состояние атмосферы». Шесть букв, предпоследняя «д». — Погода, господи. — «Погода, господи.» Так и запишем. — Костя вписал слово в номер 25 по вертикали. — А тебе помочь? — Он уставился в его ребус. — Ух, сколько тут всего. — Нет. Я сам. Лучше скажи, о чем ты думал только что. — А ты разве сам не можешь узнать, о чем я думал? Они столкнулись взглядами: уничижительный карий против веселого серо-голубого. — Теперь это повод для шуток? — осведомился Иосиф. — Не так давно ты места себе не находил из-за той истории… — Извини, — Костя покаянно приобнял его за плечи. — Я думал… Думал, что вот ещё неделя, и моя Адуся выйдет замуж. И станет совсем взрослой, самостоятельной женщиной. Письмо дочери было перечитано им вдоль и поперек, и про себя и вслух, как заметка о Васиной команде. Всего неделя, и он поедет в Москву, чтобы отдать свою рыбку другому мужчине. Навсегда, как он надеялся — и одновременно боялся. И тут мысль, тихая и давно сидевшая в глубине, выплыла на поверхность. Он повернулся к Иосифу, который, кажется, только что разгадал первую картинку ребуса и удовлетворённо хмыкнул. — Иосиф… — начал Константин, тщательно подбирая слова, зная, что это безумие, но не в силах не спросить. — А ты… не хочешь поехать? Иосиф медленно поднял от журнала взгляд. В его тёмных, чуть воспалённых от весеннего света глазах мелькнуло сначала непонимание, потом — быстрое, почти испуганное осмысление. Он понял, о чём речь. — На свадьбу? — переспросил он, и его голос прозвучал глухо. — Твоей Ариадны? — Да, — просто сказал Константин, не отводя глаз. — Будет небольшой круг, свои… ну, и родня жениха, конечно. Но… Он не договорил. «Но я хотел бы, чтобы ты был там». Эти слова повисли в воздухе между ними, громкие, как выстрел, и невозможные. Иосиф смотрел на него, и по его лицу пробежала целая гамма чувств: растерянность, мгновенная, почти детская досада, а потом — привычная, железная сдержанность. Уголки его губ дрогнули в усмешке — горькой, усталой, но не злой. — Нет, Костя, — сказал он тихо, но твёрдо, отводя взгляд обратно к загадке в журнале, будто ища в ней убежища. — Такой ребус… твоя родня не осилит. Да и не надо. Нечего людей смущать. Довольно того, что Сетанка уже… Он резко оборвал себя, сжал губы. Сказал лишнее. Напомнил о том знании, которое висело между ними тихим, принятым, но всё ещё болезненным фактом. Довольно того, что Сетанка уже знает. И этого уже слишком много для их хрупкого мира. — Как это будет выглядеть? С одной стороны — твоя бывшая жена, с другой — я? Константин кивнул, не настаивая. Он и сам знал ответ. Где это видано? Два немолодых мужчины, один из которых — отставной вождь, а другой — отец невесты, появляются вместе на семейном торжестве как… как кто? Как близкие друзья? Все бы тут же начали шептаться, строить догадки, копать. Это было невозможно. Слишком опасно. Даже мысль о таком была чистой воды безумием. Но он спросил. Потому что в этой тихой, валдайской жизни иногда забывалось, что за пределами леса и этого озера — другой мир, с другими, жёсткими правилами. — Я так и думал, — выдохнул Константин, не в силах скрыть лёгкую, горьковатую ноту в голосе. — Просто… подумал: а вдруг. — Вдруг, — повторил Иосиф без интонации. Повернулся к нему, отложив журнал, и ласково погладил по щеке. — Спасибо, что позвал. Ты сходи. Поздравь от меня… Не слишком официально. — Угу. — Зови её потом с мужем сюда, на пару дней. Познакомлюсь с твоим зятем, посмотрю, что за фрукт. Припугну по-своему, по-сталински, — и он хитро подмигнул. — Чтобы понял, с кем связался. Они переглянулись и Костя прыснул от смеха. — Вот, другое дело, — оценил Иосиф, мягко подталкивая его со скамейки. — Пойдем, чай поставим. Хватит с нас… ребусов. И они пошли в коттедж, ничего не зная о строящихся где-то далеко против них кознях, но знающие главное: они есть друг у друга. А с остальным можно разобраться по мере сил.