Судьба свела, выбор связал

И тут он понимает. KA12 где-то рядом. Наблюдает. Наверное. И Олли только что обошёл его. Он расправляет плечи, проводит рукой по лицу — пот уже остывает под австрийским солнцем, — и морально готовится к любому флиртующему, шлемоносному хаосу, который вот-вот случится. Потому что KA12 ещё не нанёс удар, и в этом главная опасность. Ожидание. Затишье перед флиртовым штормом. Безмятежность перед тем, как метафорический пилот «Мерседеса» совершит нечто неописуемо обаятельное, не снимая шлема, а его подмигивание каким-то чудом будет видно сквозь тонированный визор. Но прежде чем эта катастрофа случится, Олли замечает его. Красный комбинезон. Лёгкие кудри. Осанка человека, только что взявшего второе место и мысленно составляющего список претензий к победителю, словно он работает в отделе кадров Вселенной. Шарль. Олли направляется к нему напрямик, всё ещё слегка дрожа, всё ещё под кайфом от четвёртого места, от победы над Двенадцатым, от того, что выжил после Оскара. От жизни. Он собирается сделать крутую, нормальную штуку для напарника. Поздравить. Может, слегка подтолкнуть за плечо. Нежное оскорбление. Ну знаешь. Обычное сплочение «Феррари». Вместо этого он открывает рот и говорит: — Поздравляю, пап. Тишина. Смерть. Крах империй. Сожжение миров. Он замирает. Моргает. Перезагружается. Его душа покидает тело через застёжку гоночного комбинезона и нежно всплывает к потолку, держа в ручках табличку «ОБРАТНО ЧЕРЕЗ 5 МИН». Он пытается стереть слово, но, к сожалению, жизнь — не текстовый редактор, и сказанного не воротишь. Оно эхом отдаётся в его черепушке, как в доме с привидениями. Он сказал «пап»? Он сказал «пап»??? С какого хрена он вообще позволил себе сегодня жить? Шарль бросает на него Взгляд. Не злой. Даже не смущённый. Он просто... глубоко экзистенциальный. Словно кто-то только что вручил ему кубик Рубика, который на чистом французском его оскорбляет. — Ты только что назвал меня папой? — медленно спрашивает Шарль, мягким голосом, будто переживая, не получил ли Олли особенно сильный удар по голове. Олли оскаливается во все тридцать два зуба, будто ничего не произошло, будто он только что не создал себе психологическую проблему на всю оставшуюся жизнь. — Нет, — говорит он с уверенностью человека, который врёт сквозь зубы. — Что? Это бред. Тебе послышалось. — Не послышалось, — возражает Шарль, брови мягко сдвигаясь, словно он пытается понять, зачем люди создают других людей. — Ладно, может быть, — допускает Олли, всё ещё улыбаясь, внутренне поджигая весь паддок Гран-при Австрии, лишь бы стереть этот момент из истории. — Но в метафорическом смысле. Типа, вау. Отличная работа, пап. Типа, вау, ты вдохновляешь. Не биологический, ясно. Я просто... гордился тобой. По-дружески. По-дружески-папски. Эмоциональный папа. Не генетический. Не буквальный. Шарль щурится. Он ничего не говорит. Он просто наблюдает, как Олли сжимается в реальном времени. — Дружески-папски, — добавляет Олли, словно это что-то проясняет. Шарль вздыхает, затем мягко похлопывает Олли по плечу. — И тебя поздравляю, mon bébé. Четвёртое место — это красиво. БЭБЭ. БЭБЭ. Мозг Олли детонирует. Фейерверки за глазами. Шум в ушах. У него нет ответа. Он просто стоит, рот открыт, как у шокированного эмодзи, пока Шарль уходит, холодный, как мороженое. И вот тогда появляется Макс. Словно какой-то финальный босс, потягивающий «Ред Булл» через соломинку, будто он главный герой каждого фильма и знает об этом. Он небрежно подходит, кладёт на плечо Олли твёрдую, массивную, невероятно по-отцовски руку. Макс смотрит на него с ног до головы. Приподнимает бровь. — На какой позиции финишировал? Горло Олли издаёт писклявый звук. Приходится пробовать снова. — Четвёртой. Макс одобрительно кивает один раз. И улыбается. Не широко. Не оскаливаясь. Просто крошечный подъём уголков губ, будто секрет. Будто одобрительный, едва уловимый похлопывание по спине глазами. Та улыбка, что говорит: «Молодец, пацан». Та улыбка, которую видишь раз и не забываешь никогда. Та улыбка, что говорит: Макс Ферстаппен не скажет, что гордится тобой, словами, но он уже вручил тебе ключ от его эмоционального королевства. Олли смотрит на него снизу вверх, сердце делая семнадцать сальто назад, и почти — почти — говорит: — Спасибо, пап. Он ловит себя в самую последнюю секунду. Давится этим словом. Проглатывает его, как яд. Макс снова приподнимает бровь. — Ты в порядке? — Ага-ага, — говорит Олли, голос ломается, как у скрипки в пубертате. — Всё отлично. Процветаю. Эмоционально стабилен. Макс выглядит так, будто хочет что-то добавить. Может, «круто». Может, «в следующий раз не вылетай». Но тут Шарль зовёт его издалека, размахивая бутылкой воды, и Макс уходит с небрежным кивком, растворяясь, как мираж. Олли выдыхает. Он смотрит, как они уходят вместе, женатые и красивые, и, наверное, вот-вот поссорятся из-за того, кто забыл наполнить миску кота. Или, что более вероятно, кто кого вытолкнул с трассы и почему это было оправданно, потому что «ты слишком рано затормозил» и «ты не оставил мне места» и «Макс, гоночная траектория — не личная детская площадка, нельзя просто так менять вселенные посреди поворота». Олли качает головой с нежностью. Любовь — странная штука. Любовь — драматична. Любовь, оказывается, — это протаранить мужа плечом в четвёртом повороте на трёхстах в час, а потом держаться за руки в парк-ферме, словно это первое свидание. Он снова выдыхает, разминает шею и начинает неспешный путь к весам, всё ещё слегка в контузии от эмоциональной папской травмы и, возможно, лёгкого обезвоживания. Сотрудники FIA машут ему. Он встаёт на весы. Ждёт. Моргает. Кивает на показанное число, будто понимает, что всё это значит, и будто внутри не орёт: «Пожалуйста, не называйте меня недовесом, я только что был четвёртым, мне не потянуть дисквалификацию, пожалуйста, пожалуйста». Он сходит с весов. И тут же — «ААААХХХ—» Его атакуют. Абсолютно валят с ног. Словно это WWE. Словно они теперь в рестлинг-арке. Словно гараж «Мерседеса» решил, что пятое место означает агрессивные обнимашки до смерти. Олли с высоким визгом, никак не сочетающимся с достоинством, шлёпается на бетон. Он приземляется на спину, раскинув руки, и вот — вот на нём — во всей красе KA12 в полном гоночном комбинезоне и шлеме, обнимающий Олли, словно они только что вместе пережили авиакатастрофу. — Отстань—! — визжит Олли, пытаясь барахтаться с изяществом человека, которого в данный момент используют как матрас кем-то, возможно, сделанным из титана. — У меня же кости есть, мелкий засранец!