Судьба свела, выбор связал

Баку — это вайб. Вайб палящего солнца на асфальте, древних крепостных стен посреди ф1-гипертехнологий, улочек, полных гудков машин и будущих чемпионов. Вайб, когда солнце бьёт чуть резче, прямые тянутся в бесконечность, а эмоциональная травма подкрадывается, как DRS-поезд на первом повороте. И Оливер Берман вайбует в ответ. Он вышагивает по паддоку, будто это подиум и он владеет авторскими правами. Солнцезащитные очки на месте. Наушники в ушах. Чёрная поло «Феррари» заправлена в дизайнерские джинсы, будто ему не двадцать лет и он не состоит целиком из травм, скул и лазаньи. Его бейдж подпрыгивает на груди в такт шагам — AirPods в ушах, челюсть сжата, играет общий плейлист в Spotify, который он клянётся, что ненавидит, но курирует как священный ритуал. Их плейлист. Beartwelve Vol. 2 (Проклятая редакция). Включающий адскую смесь Arctic Monkeys, Оливии Родриго, Slipknot и один проклятый ремикс на «Only Time» Энии с басом, усиленным под энергетику TikTok. Там есть драматичный инди-рок, саундтреки из трагических любовных историй, хаотичный гиперпоп и один очень конкретный ремикс на «Take On Me», который добавил Двенадцатый, а Олли отказывается удалять, потому что тот прирос к нему токсичным, необъяснимым образом. Сейчас Arctic Monkeys с «Do I Wanna Know?» шепчут прямо в его душу, что иронично, потому что да, он хочет знать, почему он идёт мимо гоночного центра «Мерседеса» совершенно случайно, не запланировано, точно не высматривая Двенадцатого. Олли напевает себе под нос. Настроен на частоту хаоса. Идёт, в общем-то, без цели, но проходит — очень небрежно — прямо перед входом в гоночный центр «Мерседеса», словно человеческий гидролокатор, сканирующий пространство на предмет хаоса в форме Двенадцатого. Потому что, слушайте. Он в чемпионате на три очка впереди. Целых три очка. Это примерно как три схода «Ред Булла» в эквиваленте эго. Он на пятом месте в зачёте. В свой же новичковый год. В «Феррари». Двенадцатый на шестом и сейчас страдает, а Олли? Олли процветает. Он не закрывал рот об этом всю неделю. Считает отрыв, будто это его банковский счёт. Говорит Адами. Говорит Лео, который просто гавкнул. Говорит Максу, который сказал «круто» и ушёл. Говорит Шарлю, который прочёл ему очень мягкую лекцию «помни о смирении, mon p’tit», которую Олли проигнорировал, чтобы отправить Двенадцатому мем со словами: «я @ и ты, когда я на 3 очка впереди в чемпионате: 💅» На что Двенадцатый ответил: «я @ и ты, когда мы сыграем свадьбу, а ты всё ещё отстаёшь по мытью посуды: 🧽💍» Что. Ладно. Справедливо. Олли, возможно, и посмеялся. Возможно, и лайкнул сообщение. Возможно, раз или два за эту неделю сам подначивал этот развязанный флирт, когда Двенадцатый имел наглость появиться на FaceTime без рубашки, обсуждая пределы трассы, всё ещё в шлеме (Олли впервые увидел торс своего лучшего друга, и это был опустошительный момент в его жизни, пока он не вспомнил тот пост в Tumblr, который требовал от него срочно встать, чёрт возьми). А сейчас? Сейчас ему скучно. Четверг. Свободных заездов нет. Медийные обязанности выполнены. Он съел три макаруна, осудил бейсболку Alpine и решил, что единственное, что может простимулировать его мозг прямо сейчас — это словесная перепалка с налётом случайного сексуального напряжения. Что значит: ему нужно найти Двенадцатого. Олли замедляется у гоночного центра «Мерседеса». Идёт чуть слишком небрежно мимо входа. Косится в сторону с тонкостью кувалды. Ничего. Никакой невысокой флиртующей угрозы. Никакой руки в перчатке, дёргающей его за рукав. Ни шлема. Ни ужасных романтических подкатов про ключицы. Ни энергии «мне приснилось, как мы медленно танцевали в парк-ферме». Просто — пусто. Тихо. Цивилизованно. Олли хмурится. Какого чёрта. Неужели это то, что называется отказом? Олли возвращается назад. Делает второй круг. Снова замедляется у боковой двери «Мерседеса», словно заблудившийся NPC. Опять ничего. Его плейлист переключается на Hozier, и он мгновенно чувствует себя более драматично. Словно греческая трагедия, ожидающая своего часа. Олли пинает камешек. Смотрит на него с ненавистью, будто тот его предал. Он думает над тем, чтобы написать. Открывает телефон. Затем закрывает. Он не настолько отчаян. Наверное. (Он отчаян. Но амбиции всё ещё живы.) В конце концов, с долготерпеливым вздохом, достойным саундтрека к финалу сезона, Олли поправляет солнцезащитные очки и идёт дальше. Никакого Двенадцатого сегодня. Никакого хаоса. Никаких комплиментов шее. Никаких романтических преступлений. Просто Баку. Просто голубое небо, крепостные стены и эхо общего плейлиста, всё ещё звучащего в его ушах. Олли шаркает кроссовкой по брусчатке паддока и тяжело вздыхает, достаточно громко, чтобы спугнуть пролетавшую муху. Солнце целует кончики его волос, как гордая мама. Плейлист сменяется на что-то медленное и полное тоски — наверное, одна из добавок Двенадцатого под названием вроде «романтический телесный контакт (только для врагов в любовники)». Олли делает вид, что ему это не нравится. (Ему это абсолютно нравится. Он переслушал трижды.) И всё же. Никакого Двенадцатого. Никакого внезапного флирта. Никакого шлема, постукивающего по его плечу, как надоедливый влюблённый шмель. Никаких шёпотов «я знаю, где у тебя спрятаны веснушки». Олли вздыхает, трагически. Сокрушительно трагически. Достойно «Оскара» в номинации «Самый эмоционально покинутый британский подросток в рекламе солнцезащитных очков». Может, Двенадцатый на медийных обязанностях или что-то такое. Да. Наверное, так. Может, где-то идёт прямой эфир «Мерседеса» в TikTok, и Двенадцатого юридически обязывают описывать свой стиль вождения, используя только тексты Тейлор Свифт. Может, он просто забыл написать Олли. Отвлёкся на голубя. Или на Тото. Или на концепт брака снова. Всё нормально. Олли в порядке. Он справится. Наверное. Если не считать часть, где он точно будет зацикливаться на этом следующие 3–5 рабочих дней и сделает это проблемой всех окружающих. Он ненадолго задумывается о возвращении в гоночный центр «Феррари». Технически, технически, у него начинается совещание по разбору, которое началось пять минут назад. Также у него технически было предварительное совещание за десять минут до этого. Но посетил ли он их? Нет. Почему? Потому что он — любимец «Феррари». Потому что Шарль будет орать на любого, кто заставит Олли плакать. Потому что Адами делает вид, что его дисциплинирует, но тайно на его стороне. Потому что Фред делает вид, что раздражён, но точно звонил в PR, чтобы отложить совещание на «десять-пятнадцать минут, потому что у мальчика явно дива-момент». И самое главное — Потому что он на пятом месте в грёбаном зачёте чемпионата. Пятое. Пять. Синкве. Достойное пятюни, голодное до чемпионства, одобренное Леклером пять. Он та самая сучка. И он знает это. Олли разворачивается на пятках. Драматично. Сексуально. Слегка в мозолях. Он начинает уходить, высоко подняв голову, словно парень, у которого весь мир у ног и плейлист в душе. Но тут — ох. Ох. Он бросает последний взгляд на здание «Мерседеса». И вот тогда он видит его. Парня. Именно Парня™. Парня, которого он никогда раньше не видел. В чёрной футболке «Мерседеса», с планшетом, зажатым под мышкой, как будто это сумка Gucci, жующего — реально жующего — ручку, как персонаж CEO-AU на Wattpad. У него кудрявые каштановые волосы, которые будто из инди-группы 2009 года. Низкий. Прям очень. Как минимум на целую голову Олли ниже, что заставляет Олли чувствовать себя невероятно могучим. Наушники на шее — большие, мягкие, с символикой «Мерседеса». Наверное, для радиосвязи или прослушивания телеметрии или ASMR. Кто знает. Он выглядит занятым. Будто записывает износ резины, планирует вторжение или пишет инди-сценарий на полях графика температур шин. И он симпатичный. Симпатичный-симпатичный. Будто «должен быть в документалке Netflix про любовь и шпионаж» симпатичный. Подросток? Может, девятнадцать? Выглядит примерно как Олли, но с чуть более выраженной мускулатурой и чуть меньшим количеством сна. Олли щурится. Это что, предплечья? Это что, настоящие вены? Хватка Олли на телефоне крепчает. Его мозг проигрывает сигнал тревоги, как пожарную сирену в школьном коридоре. СТАЖЁР СТАЖЁР СТАЖЁР СИМПАТИЧНЫЙ СТАЖЁР ОБНАРУЖЕН В ТРЁХ ЧАСАХ. ПОКИНУТЬ СОВЕЩАНИЕ. ПОВТОРЯЮ. ПОКИНУТЬ СОВЕЩАНИЕ. Парень поднимает взгляд. Всего на секунду. Просто оглядывает паддок, будто ищет кого-то. Его взгляд не падает на Олли. Пока нет. Но этого достаточно. Достаточно, чтобы Олли решил — с ясностью человека, стоящего перед Эйфелевой башней, — что он влюблён. Возможно, навсегда. Может, это судьба. Может, это месть. Может, это карма за то, что Двенадцатый его игнорировал всё утро, оставаясь при этом объективно горячим. Олли делает шаг вперёд. Потому что что бы это ни было? Что бы ни значил этот момент с парнем, планшетом, «Мерседесом» и симпатягой? Ему нужно поговорить с ним прямо сейчас. Прямо сейчас. Немедленно. В эту же секунду. Он не позволит судьбе уйти в чёрных командных кроссовках и позоре от «Мерседеса». Олли достаёт телефон и с эффективностью человека, планирующего своё собственное падение, быстро набирает: нашел кое-что поинтереснее тебя. подаю на развод. не ищи. И отправляет Двенадцатому. Затем засовывает телефон в карман, будто только что бросил гранату в собственную жизнь и пошёл наблюдать за птичками. Он даже не ждёт ответа. У него есть дела поважнее. Например — подойти. Заговорить. Возможно, влюбиться в Азербайджане. Его шаги лёгкие. Целеустремлённые. Отчасти пугающие. Будто жираф на канате. Олли подходит так близко, что парень — который всё ещё жуёт ту несчастную ручку, словно она оскорбила весь его род — наконец поднимает взгляд. Дыхание Олли перехватывает. Вблизи всё хуже. Потому что у парня есть глаза. Карие глаза. Большие карие глаза-вишенки. И ресницы, как у диснеевской принцессы. По его лицу пробегает искорка — удивление, может быть? Или узнавание, что, честно говоря, логично, потому что Олли буквально на пятом месте в чемпионате и вовлечён в медленнотекущую гомоэротическую вражду-отношения с KA12. Он, по сути, главный герой F1 в TikTok. Олли сглатывает. Затем протягивает руку. Он слегка дрожит. — Привет. Я Олли. Парень моргает. И затем — — Знаю, — говорит он, улыбаясь чуть криво. — Я Андреа. Мозг Олли издаёт шипящий звук. Будто хлопушку зажгли в поле, полном глупости. — Ты… итальянец? — спрашивает он, хотя да, акцент, имя, лицо, ну — алло? Андреа кивает, всё ещё улыбаясь. В том, как он наклоняет голову, есть тихая, насмешливая усмешка. — Да. Олли делает возмущённое лицо. — И ты не в «Феррари»? — требует он, рука всё ещё неловко висит в воздухе, забытая. — Чувак, это чистой воды измена. Андреа смеётся, настоящим смехом, коротким и тёплым, слегка самоуничижительным. — Тото держит меня в заложниках. Олли фыркает, слишком громко. Слишком искренне. Слишком по-своему. Он тут же думает: Это, наверное, шутка. Но также: Это, наверное, не шутка. — Бедняга, — говорит Олли, губы дёргаются. — Моргни дважды, если хочешь, чтобы я выкрал тебя в сумке для шлема Шарля. Андреа ухмыляется. — Заманчиво. Но, думаю, сумка слишком мала. — Ладно, похвастался плечами, чёрт возьми. Андреа снова тихо смеётся, затем пожимает плечами с румянцем, который Олли делает вид, что не замечает. — Я тут просто стажируюсь. На неделю. И, может, останусь, если Боно меня дольше удержит. Брови Олли взлетают. — Инженерное? Олли смотрит на него. Мозговые клетки делают сальто. Его внутренний монолог в огне. Он испытывает уровень эмоциональной перегрузки, который обычно оставляет только для обгонов на последнем круге и похвалы от Шарля на итальянском. Андреа пожимает плечами. — Что-то вроде того. Олли сужает глаза. — Тото обычно берёт подростков на стажировку? — Не думаю, что он в курсе, — серьёзно говорит Андреа. — Он мне ещё не заплатил, так что, думаю, всё в порядке. Детский труд — это только если за труд платят. К тому же, мне 19, так что, сомневаюсь, что детский труд теперь считается. Челюсть Олли отвисает. — Так законы о труде не работают, чувак. — Ну, — говорит Андреа, снова наклоняя голову с солнечной, бесстыдной ухмылкой, — хорошо, что я прогулял этот урок в школе. Олли хрипит. Это слишком. Всё слишком. Солнце отражается от асфальта. Кудри Андреа подпрыгивают, будто у них собственные погодные условия. Его лицо просто — преступление. Такое милое. Незаконно симметричное. И он ещё и смешной? Мозг Олли схлопывается. Олли даже не знает, как флиртовать. Ему никогда не приходилось. Вся его романтическая история состоит из того, что Двенадцатый появлялся перед ним с цветами, дикими подкатами и однажды даже с презентацией в PowerPoint. У него нет опыта. Никаких навыков. Никакого эмоционального страхового полиса. Всё, что у него есть, — это сердце, бьющееся со скоростью пит-стопа «Феррари», и внезапное, необратимое осознание того, что Андреа теперь — всё, о чём он будет думать до конца сезона. — Э-э, — говорит Олли со всей уверенностью человека, который только что съел батарейку. — Круто. Это… это круто. Улыбка Андреа становится мягкой. — Ты в порядке? — Нет! — выпаливает Олли, и это выскакивает из него, как у малыша, пойманного на краже печенья, — в ужасе, рефлекторно и крайне неспокойно. Андреа моргает. Затем — будто он и ожидал такого уровня социальной неадекватности от Олли Бермана всё это время — он просто слегка приподнимает брови и дарит Олли самую мягкую, глупейшую, красивейшую улыбку, какую Олли когда-либо видел за всю свою целую жизнь. — Уверен? — дразнится Андреа. — Выглядишь так, будто у тебя медицинский случай. — Так и есть, — трагически честно говорит Олли. — Случай с сердцем. Андреа смеётся, и это не милый смешок. Это громко. Полнотело. Такой, что идёт из живота и бьёт мир радостью. Его кудри подпрыгивают. Глаза щурятся. Всё лицо становится солнечным. Это ужасающе. Олли хочет умереть. Или кирпичом в собственное отражение. — Ты не очень аккуратен в выражениях, да? — ухмыляется Андреа. — Да, — снова говорит Олли, уныло. — Думаю, я для этого не создан. Андреа пожимает плечами. — Это по-своему очаровательно. Очаровательно? ОЧАРОВАТЕЛЬНО? Колени Олли подкашиваются. Он начнёт левитировать. Его оштрафуют в FIA за несанкционированное парение в паддоке. Кого-то придётся сгребать с асфальта снегоуборочной лопатой и упаковывать в сухой лёд, как опавшее суфле. Он прочищает горло и пытается восстановиться, как человек в огне в шёлковой рубашке. — Итак, — говорит он, теперь засунув руки в карманы и слегка подпрыгивая на носках, — ты, значит, смотрел гонки? Андреа кивает, легко и уверенно. — Ага. У тебя хорошо получается. Прям очень. Олли приходится прикусывать внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться, как маньяк. — А тебе… это разрешено говорить? — спрашивает он, наклоняя голову, слегка поддразнивая. — Учитывая, что мой главный соперник — буквально золотой мальчик «Мерседеса»? Андреа снова ухмыляется. — Не думаю, что есть правило против того, чтобы сказать, что у тебя хороший темп. Олли ахает, поддельно-драматично. — Предатель. — Виновен, — сладко говорит Андреа. Олли наблюдает, как тот снова жуёт ручку. Его губы обхватывают пластик, будто он думает. Рассеянно. Мило. Зубы чуть сверкают на солнце. Кожа слегка оливкового оттенка. Золотая в свете Баку. Под челюстью — маленькое родимое пятно. Олли хочет запомнить его узор с помощью карандаша и молитвы. — Короче, учитывая, что ты стажёр в «Мерседесе» и ты, очевидно, того же возраста, что и Двенадцатый, — говорит Олли, полуухмыляясь. — Ты видел его лицо? Или ещё лучше, ты знаешь, что означает буква K? Мой главный кандидат — Кевин, но Тимоти тоже рядом. О, может, Кит. Андреа фыркает. — Ты не знаешь? Я думал, вы с детства лучшие друзья по картингу. Олли сразу оживляется. — Не знаю! И это меня преследует. Какое имя начинается на K и заканчивается на «A12»? Это Кевин? Это, типа, Карл? Или… — он ахает — …Кит? Андреа смеётся, глаза сияют. — Не может быть, чтобы оно было таким простым. — Ладно, давай твою догадку, — требует Олли. — Что-то совершенно неадекватное. Давай. Андреа поднимает руки, обрамляя Олли, будто изучает его. — Ладно. Слушай. Если бы мне пришлось угадывать, что означает KA12, это было бы что-то чрезмерно элегантное. — Валяй. — Кероуин, — сразу говорит Андреа с глубокой, непоколебимой серьёзностью. — Настоящее имя KA12, наверное, Кероуин Арчибальд Двенадцатый, выращенный лебедями в озере из нефти и сердечной боли. Спит в криокамере. Говорит только ямбом. Олли хохочет, согнувшись пополам. И это не должно быть настолько смешным, настолько идеальным, настолько тёплым — но это так. Олли никогда так не общался. Ни с кем, кто смотрел бы на него так, будто не удивлён тому, кто он есть. Ни с кем, кто не моргал бы перед неловкостью, или чрезмерной громкостью, или тем, как Олли теребит край своего пропуска, будто это поможет ему держаться вместе. Ни с кем, кто шутил бы в ответ. Флиртовал бы мягко. С кем-то новым. С кем-то, из-за кого он улыбался так широко, что было больно, и ему было всё равно, появятся ли у него в девятнадцать гусиные лапки. Андреа смотрит на него, глаза как что-то растопленное, шоколадное и тёплое веселье, и Олли думает, искренне: Я могу умереть в Баку. Могу умереть прямо здесь, и оно того стоило бы. Олли выпрямляется, ошеломлённый. Полностью эмоционально уничтоженный. И это ужасно. Потому что это не просто поддразнивание. Это — момент. Это — Солнце целует скулы Андреа, и одна-единственная завитушка прилипла к поту на его лбу, и он снова жуёт ту ручку, и рукава его чёрной футболки «Мерседеса» закатаны, будто он пытается продемонстрировать, как обманчиво мускулисты его руки, и Олли сейчас чувствует его запах — что-то цитрусовое и чистое, как апельсиновые корки, мыло и что-то мальчишеское, мягкое, без химии и — чёрт. Олли тает. Он тает в Баку.