Запись 1: A Voice in the Dark
12 января 2026 г., 00:27
Полуночные апартаменты погружены в глухой мрак. Обычно в это время здесь еще горят настенные светильники или хотя бы мерцает телевизор, но сейчас, словно утаивая грехи, единственным источником света остается бледный экран смартфона, яркость которого специально сведена до минимальной. Провода наушников, тянущиеся от телефона к темной фигуре на кровати, местами спутаны так, словно их владелец нарочно запрятывал их в самые потайные уголки своей сумки, лишь бы только те не попадались на глаза. Из приоткрытого окна доносится прохлада — не по-настоящему зимняя, лишь слегка освежающая.
Ойкава не мог точно сказать, когда это началось. В какой момент нечто совершенно безобидное и призванное помочь стало его личной клеткой, удушающей с одной стороны чувством стыда, а с другой чистейшей благодатью. Зависимость? Может быть. Но до тех пор пока это работало, пока позволяло проживать каждый день, видя смысл, пока укрывало завесой, под которой можно было не бояться быть собой… Ему было не важно, как это называется. Его пугало, как это называется.
Он сворачивается в клубочек под тяжелым одеялом. Пальцы резко впиваются плечи, голова склоняется к груди достаточно, чтобы тепло дыхания подпитывало это односторонне объятие. Закрытые глаза позволяют полностью сфокусироваться на звуке в наушниках. Позволяют воображению рисовать именно те картины, в которых он больше всего нуждается. Он ведь спрятался, его не видно — а значит и за уязвимость не считается.
Голос в наушниках бархатный, безусловно убаюкивающий. Гармонируя с отдаленным шумом ливня, он гипнотизирует, нежно берет за руку и уводит за собой вглубь безмятежных пейзажей.
«Ты помнишь это место? Мы уже были здесь однажды много лет назад. Присядем под этой крышей? О, ты прав, просто сидеть может быть довольно прохладно… тогда позволишь мне тебя обнять? Вот так, да, так нам будет теплее…»
И вопреки разъедающему кожу стыду, Ойкава улыбается.
***
Он получил новую форму пару дней назад. Это был его первый день в Аргентине, но таков был здешний темп жизни: вместо того, чтобы выдохнуть и отоспаться с дороги, он был вынужден заскочить в предоставленные временные апартаменты, оставить вещи и вновь запрыгнуть в такси. Хорошо еще, что удалось перекусить в аэропорту. Вдвойне хорошо, что за ним все-таки отправили представителя местного спортивного комплекса, иначе ориентироваться было бы в разы сложнее. И все же: странная логика, странные правила, странный темп. Даже воздух — и тот казался странным, пыльным и липким. А это ведь у них, между прочим, уже зима. Перезимовать на родине и отправиться на повторную зимовку на другой конец света… Решение, что уж говорить, нестандартное. Но было бы хуже, будь здесь зима настоящей, а не условным ярлыком для того, чтобы различать сезоны. Ойкаве пока что казалось странным все, исключая, разве что, само его решение о переезде. Оно было более чем закономерным. Ткани непривычного синего оттенка с новым номером он примерил сразу же, так было нужно для отчетности. Затем, вернувшись в апартаменты, сделал это еще раз — на этот раз как следует покрасовавшись перед зеркалом. Оно было идеальным для фотографий – высокое, с изящной черной рамкой и подсветкой; отражаемая в нем комната соответствовала не меньше, еще совсем пустая и оттого минималистичная. Ойкава сделал несколько снимков, воспользовавшись столь подходящими декорациями на полную. Новый номер, новая команда, новый этап. «Новая жизнь» напрашивалась сама собой, но такие банальности были ему не по душе, наравне с не менее скучным «новый я». Он улыбнулся, предвкушая брошенный самому же себе вызов. Фотографии в новой форме, сшитой точно по его меркам заранее, а потому и сидящей до смешного идеально, первым делом отправились родителям — чтобы те не беспокоились и заодно порадовались за него. Затем палец механически пролетел над экраном со списком чатов и задержался на несколько мгновений дольше над заголовком «Раменный клуб Сейджо». Ойкава до сих пор помнил, в какой момент название с более приземленного превратилось в эту глупость, как и помнил, сколько йен он потратил в тот день, проставляясь на всю команду после совершенно провальной тренировки. Чат, на удивление, все еще был активен, несмотря ни на то время, что прошло с их выпуска, ни на то, как их самих разбросало по разным сферам деятельности и странам. И все же Ойкава не стал отправлять фотографии друзьям, хоть уже и придумал глупую подпись к ним. В глубине души он чувствовал, будто бы не имеет права напоминать о себе вот так. Только не ему. В этот вечер Ойкава больше никому и не написал: ни о том, что добрался, ни о первых впечатлениях от новой страны. Он даже вещи не разобрал — усталость с дороги все-таки взяла над ним верх, завлекая в беспокойный, но долгий сон на не застеленной кровати.***
Первая тренировка в новой команде была назначена на середину недели. В этот раз Ойкава добрался до спортивного центра уже самостоятельно — конечно, все еще на такси, но это все равно можно было назвать маленькой победой, учитывая что страна была незнакомой, а сила акклиматизации ужасно тормозящей мыслительные процессы. С порога спортивного центра его накрыл на первый взгляд знакомый шум — плотный, неугомонный, безусловно живой. Ойкава вошел внутрь, улавливая обрывки испанской речи, смех, резкие оклики, смысл которых ускользал так же быстро, как и он сам ускользал вдоль длинного коридора, ведущего к раздевалке. Где-то на ее пороге он осознал, что шум, сперва показавшийся привычным, на самом деле ощущался совершенно иначе. И дело было даже не в чужом языке — здесь будто бы сама манера речи, ее тон, громкость… все было другим. Даже шаги по идеально отполированному полу звучали инородно. «Не накручивай себя, Дуракава» — раздалось в его мыслях знакомым строгим тоном прежде, чем он успел что-то с этим сделать. Удивительно, но это сработало. Ойкава выпрямился, поднял голову и в пару шагов занял свое место, звонко опустив сумку на скамейку. В конце концов — пусть все чужое и незнакомое, разве это страшно? Волейбол не про язык. Не про громкость. И даже не про то, как звучат чьи-либо шаги на отполированном или нет полу. Волейбол интернационален, а он, Ойкава, в нем хорош. Хорош достаточно, чтобы не позволить себе даже небольшие сомнения — тем более не успев еще толком начать. Хаос раздевалки поглощал быстро: где-то вдали громко хлопнули шкафчиком, сбоку раздался хрюкающий смех — каждый был занят своим делом, не глядя на него вовсе, и сейчас это странно успокаивало и раздражало одновременно. Новая форма лежала в руках непривычным весом — ткань была мягкая, цвет напоминал небо в тот весенний день, когда они забыли ключи от спортзала и тренировались на улице, а новый номер, 17, еще не успел стать по-настоящему его. Ойкава натянул футболку, задержал взгляд на своем отражении в зеркале ровно на секунду дольше, чем обычно, словно желая запечатлеть в памяти этот момент. Никаких сомнений. Никакого страха. Во всяком случае, так подсказывал голос внутри. Впрочем, бояться и вправду было нечего: заряженная толпа и ритм разминки приняли его сразу, а уж когда их вышел поприветствовать главный тренер команды — тот самый Хосе Бланко, который во многом и был причиной, по которой Ойкава рискнул бросить все на родине — так его глаза и вовсе загорелись почти что тем самым детским энтузиазмом, а пальцы сжались в предвкушении. После небольшой вводной речи, им наконец позволили прикоснуться к мячам. Что до официального знакомства – Ойкаву предупредили, что оно будет чуть позже. Все те же странные правила, все та же странная логика. Несмотря на то, что между собой команда в основном общалась на испанском, тренерский состав единодушно предпочел изъясняться на английском, и Ойкава внутренне поблагодарил себя за то, что прилежно учил его в школе, а еще совершенствовал и после выпуска. Совершенствовал лучшим для себя способом: заставлял — умолял — Иваизуми разговаривать с ним на английском во время их в то время частых звонков. Конечно, самому Иваизуми, осевшему на время учебы в Калифорнии, практиковать язык было куда проще, но именно поэтому Ойкава и не собирался отставать. Застряв в мыслях о том, что теперь помимо английского нужно будет в ускоренном режиме учить еще и испанский, Ойкава разбежался на тренировочную подачу и… ладонь позорно пролетела мимо мяча. Ну. И такое бывает. Рядом раздался смешок — не похожий на злобный, скорее понимающий, а затем кто-то из новых сокомандников легонько хлопнул его по плечу. — Ten cuidado, amigo. Что бы это ни значило, прозвучало оно безобидно, и Ойкава ответил пальцем, поднятым вверх. Остаток тренировки мало чем отличался от занятий времен его практики в Токио, когда все было сосредоточено исключительно на работе, на механическом оттачивании и повторениях. Он привык к такому темпу, привык к такому подходу и отдавался, как и положено, полностью. Но даже плотная и усердная работа, мысли об упражнениях, сосредоточенность и постоянный анализ все равно оставляли в его голове небольшой, почти незаметный, но зазор для сравнения — в старшей школе тренировки были чем-то совершенно иным. Дело было не в упражнениях, не в количестве подходов, даже не в играх как таковых — но совершенно точно в атмосфере. И не будь Ойкава так сосредоточен на проработке навыков прямо сейчас, возможно он бы мог уловить ту тончайшую грань между банальной ностальгией и трепетным, едва видимым, скучаю. — Nos vemos, — эхом от стен раздевалки отразилось на самые разные лады уставшими, но все такими же громкими голосами. Где-то между возгласами на испанском затерялись и более привычные прощания. Ойкава, выходя, произнес их на всех доступных ему языках, чтобы не показаться невежливым и, возможно, слегка выпендриться. Дорога до апартаментов на такси занимала не больше пятнадцати минут, он следил за сменяющимися видами за окном, запоминая маршрут и присматривая локации для потенциальных пробежек. Было что-то знакомое в этой сосредоточенности большей части его жизни в рамках одного района. Кажется, менеджер еще в первый день упоминал, что здесь сразу несколько многоквартирных домов принадлежат спортивной ассоциации Аргентины, и апартаменты сдаются исключительно их спортсменам — как правило, временно, пока те на сборах или же только перебрались, еще не успев купить или снять собственное жилье. Это был его четвертый день в Аргентине. И только сегодня Ойкава почувствовал в себе достаточно сил, чтобы наконец разобрать оставшиеся вещи. Большую часть он распаковал на следующий день после приезда — то было самое необходимое, вроде спортивной и домашней одежды, а также гигиенических и уходовых средств. И тогда же он успел пожалеть о том, что повелся на пропаганду о здешней круглогодичной жаре и не взял с собой ничего теплее пары плотных толстовок — потому в список дел на ближайшее время добавился поход по магазинам. Вспомнилось, как все шутили над тем, что ему здесь не понадобится ничего, кроме пляжных плавок и крема от загара. Ойкаве как никогда захотелось, чтобы в самом деле выпал снег — исключительно ради того, чтобы заснять его и разослать каждому шутнику лично. Он достал телефон и второпях вбил запрос в поисковик, пока такси сбавляло скорость, подъезжая к его двору. Что ж — снега здесь все-таки не бывает. Ожидаемо. Квартира встретила его тишиной, нарушаемой лишь едва слышным гудением полупустого холодильника. И эта тишина, казалось, тоже молчала на чужом языке, потому что Ойкава решительно не мог ее понять, но ощущал немое давление. Войдя, он поспешил включить телевизор на случайном канале — исключительно ради фонового шума. На ужин пришлось заказывать доставку из знакомого с малых лет фастфуда — это был единственный вид готовой еды, который принципиально не отличался от страны к стране. Не то чтобы Ойкава был против экспериментов, тем более вкусовых, просто… просто слишком много всего чужого свалилось за эти дни, и потому ему хотелось того, что было ему не свойственно — постепенности. Ведь все-таки это было странно. Странно, что и бургер на вкус такой же, что и дома, и машины такси на тех же четырех колесах — разве что по другой стороне дороги — рассекают точно такой же асфальт. И приемы мяча, и высота потолков в зале, и даже свет уличных фонарей на парковке спортивного комплекса — все это было настолько похожим на его привычную жизнь, что вызывало леденящие мурашки на затылке. Словно качественная, старательно вылепленная знающими руками, подделка. Последняя коробка не распакованных вещей смотрела на него укоризненно, и Ойкаве не оставалось ничего, кроме как сдаться и заняться ею. Тем более, что сна опять не было ни в одном глазу. Такое чувство, будто бы после того затяжного сна в первый день его тело решило, что больше в подобном отдыхе оно не нуждается. Это раздражало, но он не придавал этому большого значения — во всяком случае, пока это не мешало тренировкам. Первыми из коробки появились несколько наград — медаль из младшей школы за успехи в учебе и спорте, несколько кубков из средней, в том числе и за звание лучшего связующего, награды времен практики в Токио. Он методично расставил их в линию на стеллаже, разделяющем гостиную от обеденной зоны. Вслед за наградами он достал плюшевую игрушку в виде небольшой летающей тарелки. Никаких попыток оправдать себя и свою сентиментальную привязанность к дорогим сердцу вещам — он честно выиграл ее в развлекательном центре еще в детстве, и с тех пор таскал по всем местам, куда приходилось переезжать. Бережным движением плюшевая тарелка отправилась украшать его заправленный серым пледом диван. А вот следующий лот… возможно стоил того, чтобы начать оправдываться. В руках Ойкавы была фигурка Годзиллы — небольшая и довольно потрепанная, чего только стоил будто бы откушенный кончик хвоста. Дело было не в том, что она была такой же старой, что и плюшевая игрушка, пусть они и вправду далеко друг от друга не ушли. Дело было в том, сколько раз она кочевала из дома Иваизуми к Ойкаве и обратно. И кочевала далеко не в смысле мягкой передачи из рук в руки — иной раз бедняга летала из одного окна в другое, но так ни разу и не попала в цель. В конце концов она осталась у Ойкавы, а он, поддавшись все тем же сентиментальным чувствам, не смог оставить ее пылиться в шкафу в полном одиночестве. Не тогда, когда она выглядела такой побитой и несчастной. Не тогда, когда она напоминала ему о самом близком друге. Не потратив ни секунды на размышления, Ойкава гордо поставил фигурку между кубками, в самый центр, словно звание человека, получившего в подарок игрушку от Иваизуми, было гораздо громче звания лучшего связующего. От этой мысли он рассмеялся, чуть не смазав фотографию, которую решил сделать, чтобы запечатлеть свое уникальное видение современного домашнего интерьера. А после, перебрав оставшиеся, уже не такие примечательные вещи, он все же попытался уснуть. Пытался усердно — и приоткрыл окно, впуская в комнату приятный свежий воздух, и забрался под специальное тяжелое одеяло. Даже к телефону не прикасался перед тем, как улечься — да только был бы толк. Сколько таких мучительно бесплодных минут он провел, уткнувшись в подушку лицом? А может уже и часов… Сдавшись, он забрал с тумбочки телефон и прокрутил его в руках. Глянул время. Разблокировал. Пролистал список диалогов несколько раз. Открыл чат команды — никаких новых сообщений за целый день. Это было странно, ведь обычно днем прилетали хотя бы глупые мемы от Маттсуна. Ойкава нахмурился, резко осознав, что он напрочь позабыл о теперешней разнице во времени. То, что в его новом мире звалось днем — в мире его друзей оставалось глубоким вечером и ночью, так что не было ничего удивительного в том, что никто ничего не написал. Поглазев на экран, пока тот не погас, Ойкава все же не удержался и решил действовать на опережение, даже зная наверняка, что пожалеет — фотография его сомнительно обустроенного стеллажа полетела в чат без какого-либо контекста. Следом, словно надеясь добить, упала горка разносортных эмоджи. А спустя еще десять минут он отправил один короткий вопрос: «Как, блин, уснуть?». Вопрос был риторическим, и ответа он не ждал. А уж тем более он не ждал того, что ответ придет почти мгновенно — и не из чата вовсе. Лично. Напрямую. И обезоруживающе в его стиле. «Если даже переезд и обустройство не смогли вымотать тебя достаточно для того, чтобы ты начал нормально спать, то ты безнадежен».
