Saved to Favorites

      Телефон отправляется на тумбочку около кровати. Иваизуми свешивает босые ноги и упирается ими в мягкий ковер — раньше его здесь не было, но с тех пор, как он покинул родительский дом, мама успела навести здесь свои порядки, в том числе и дизайнерские. Иваизуми не был против. За те две недели, что он здесь живет, он уже несколько раз убирал комнату до блеска, не сопротивляясь тому, что теперь для того, чтобы помыть пол, эти самые ковры приходилось выносить и заносить обратно. Его никогда не страшила бытовая рутина, особенно если это было что-то монотонное и физическое.       Он упирается локтями в колени, следом роняет тяжелую после раннего пробуждения голову, зарываясь пальцами во взъерошенные колючие волосы. Даже для человека, который привык подниматься рано, это было чересчур. Но это ли было чересчур? Иваизуми не вступал в спор с собой и трезво осознавал, что именно подняло его этим утром в такую рань. Какой у него была цель.       Сделав глубокий медленный вдох, такой, что плечи невольно расправились, он потянулся руками вверх. Мышцы откликнулись ленивым теплом, разрастающимся постепенно. Вдох за вдохом, он вытягивался по очереди в разные стороны, позволяя накопленному напряжению исчезнуть вместе с сонливостью. Восстанавливая связь со своим телом, Иваизуми заново находил сам себя в этом пространстве.       Поднявшись на ноги, он сделал несколько наклонов, затем вытянул руку в сторону, медленно растягивая ее с упором на локоть второй. Разминаясь, он бесцельно бродил взглядом по комнате, словно все еще не мог привыкнуть к ней снова. За годы учебы за границей, некоторые вещи успели стать чужими — но в основном это было что-то и без того шаткое, не заслуживающее его привязанности.       Здесь же, в идеально прибранной комнате, все было родным: лежащие в углу гантели на совсем смешной для теперешнего Иваизуми вес — его первые попытки заняться своей физической формой; стопка DVD на письменном столе — как напоминание о том, что в одно лето средней школы его дом каким-то образом стал личным кинотеатром для всех его друзей из команды. Тетради, учебники, несколько смятых записок — все было запрятано по выдвижным шкафчикам, и Иваизуми мог перечислить их все не глядя.       Фокус сбился, когда он наклонился вперед, растягивая поясницу. Он всегда уделял особое внимание растяжке и разогревающим мышцы упражнениям — интуитивно, еще даже не зная той базы, что получил в дальнейшем, когда углубился в тему как следует. И своих сокомандников непременно заставлял тоже, может, отчасти поэтому к нему относились с тем же уважением, что и к тренеру. И слушали иной раз внимательней, чем капитана.       На спинке стула все еще висела бело-изумрудная олимпийка времен старшей школы. На правой стороне, прямо под вышитым логотипом, был аккуратно прицеплен небольшой значок. Летающая тарелка, излучающая угрожающий свет. Иваизуми наклонился, вытянул руку вперед — металл был холодным под кончиками пальцев, слегка потрепанный временем и тем фактом, что его ни разу не снимали с того самого момента, как иголка впервые закрепилась в ткани.       В стену над столом было аккуратно вбито несколько гвоздей — Иваизуми лично вызвался помочь отцу это сделать, когда получил свою первую награду еще в начальной школе. Теперь на них висели медали с самых разных периодов его жизни — даже самые новые со времен университета, и это несмотря на то, что он не собирался оставаться жить в родительском доме надолго. Это была промежуточная точка его жизненного маршрута, в которой он застрял совершенно незапланированно. И, как и все остальное незапланированное в его жизни — это было связано с одним единственным человеком.       Как и слегка потрепанный с виду браслет из темных бусин, висевший поверх медали за участие в волонтерском движении университета. Он оказался у Иваизуми одним особенным вечером на берегу океана.

***

      — Здесь так мало людей? — Ойкава удивленно хлопает глазами, когда они заходят в свободный вагон метро. Иваизуми двигается первым и ведет их в дальнюю часть, минуя растянувшегося на двух сиденьях сразу спящего мужчину.       — Не обольщайся, это просто конечная станция, — отвечает спокойно и садится рядом, по привычке уступив другу место у окна, хоть это и не имело никакого смысла — они ведь были под землей, в конце концов.       — Ну, не знаю. Ты когда-нибудь был на Икэбукуро в это время? Мы вот однажды ездили туда в планетарий, так меня со всех сторон прижали, еще и прическу испортили! Пришлось потом себя в порядок приводить уже на ходу, чтобы не позориться, — вздыхает обреченно, так, словно это правда было чем-то достойным этого уровня драмы.       — Ты заботишься только о своей внешности.       — Не правда, я пострадал, потому что прикрывал собой Такеру!       Иваизуми закатывает глаза, но все же улыбается неисправимости своего друга.       — Тебе завтра не с утра на тренировку? — переводит тему, но делает это не намеренно.       — Не-а. Тренер выделил нам день отдыха, чтобы мы, цитирую, могли погулять и познакомиться с местной культурой, — он взмахивает руками и изображает манеру речи местного тренера в лучших традициях театра имени Ойкавы Тоору, – ну, и чтобы набраться сил перед матчем в конце недели. Ты, кстати, придешь? — поворачивается почти полностью и, склонив голову набок, практически прожигает взглядом, словно запрещая даже подумать об отказе.       Как будто бы Иваизуми когда-то умел ему отказывать по-настоящему.       — Ага. Давно не был на Лонг-Бич. Со второго курса, кажется. Черт, там же арена огромная. Больше, чем в Токио?       — Не сказал бы, — Ойкава фыркает и приподнимает подбородок, словно отстаивая честь родной страны перед лицом всей Америки в лице попавшегося под руку Иваизуми.       — Ладно, тебе видней.       — Вот, правильно мыслишь, Ива-чан! Сколько нам еще ехать, кстати? Я ужасно голодный! — строит совершенно несчастное выражение лица, да так, что Иваизуми не может решить: Ойкаву хочется скорее добить или все-таки накормить и обогреть.       — Нам еще две пересадки. Но это не больше часа, так что не помрешь.       — Грубо, Ива-чан!       — Не будь таким обидчивым, Нежнокава.       Ойкава надувает губы и отворачивается к окну, стараясь изобразить обиду, но все это выглядит совершенно нелепо, и темнота за окном никак не помогает спасти ситуацию. Иваизуми не нарушает эту сцену, лишь украдкой бросая взгляды на обиженную мордашку. Сколько бы лет ни прошло, что-то оставалось совершенно неизменным.       — Расскажешь хоть, куда меня везешь? — притворной обиды хватило на одну станцию.       — Увидишь.       — Ты такой загадочный, Ива-чан. Америка совсем тебя не изменила!       Выйдя из вагона на станции Седьмая улица, они попали в по-настоящему оживленную толпу. Вот тут-то Ойкава наконец и узнал Токио, с которым так и норовил проводить параллели почти всю поездку. Хотя людей, казалось, все равно было меньше, само пространство выглядело суетливо, но вместе с тем и будоражаще. Людей много, и все такие разные, пестрящие всевозможными стилями и образами — Ойкава не понимал, за что зацепиться взглядом, блуждая им немного растерянно. Впрочем, ровно до того момента, как прямо на переходе к ним навстречу вышла целая толпа подростков в одинаковых футболках с простым, но совершенно узнаваемым логотипом — Ойкава ни раз видел его на экране своего телефона, когда слушал музыку.       — Не зевай, — Иваизуми фыркнул и схватил его за рукав его олимпийки. Схватил, казалось, небрежно, но ощутимо крепко, и ловко подтянул к себе, словно боялся, что тот потеряется.       — Ты видел? Здесь где-то сходка фанатов Arctic Monkeys?       — Кого? — Иваизуми растерялся, не сразу поняв, к чему вообще вопрос Ойкавы. Но, обернувшись через плечо и бросив один внимательный взгляд, он понял, что именно привлекло внимание его друга.       — А, ты об этом. Наверху повсюду афиши, у них концерт вроде как. Сегодня будет или вчера был, я не в курсе… Не знал, что ты такое слушаешь.       Иваизуми и сам бы не знал об этой группе, но одна из его знакомых – девушка из Великобритании, что перевелась в середине второго курса, привезла в их общую тусовку свои музыкальные вкусы. Потому и он краем уха что-то слышал. Правда, слышал больше не сами песни, а вздохи о том, какой красивый у них солист. Как там его звали? А, неважно.       — Ты же знаешь, что я слушаю все, Ива-чан. И вообще, разве они сейчас не очень популярные? Их последняя песня такая приставучая!       Втиснувшись в очередной вагон, они устроились недалеко от выхода, совершенно случайно ровно напротив девушки в обтягивающей черной футболке со все тем же знакомым логотипом. Футболка была заправлена в короткую теннисную юбку, на ногах были гольфы чуть выше колен и кеды. Она окинула их незаинтересованным взглядом, прежде чем отвернуться, поправляя наушники.       — Ду ай вона ноооу, — промурлыкал Ойкава себе под нос и, к его счастью, напев растворился в шуме набирающего скорость вагона.       Выход из метро встретил их палящим солнцем — таким, что оба синхронно сощурились с непривычки после почти двух часов скитаний в подземке. Ойкава потянулся в спортивную сумку на плече и вытащил из нее голубую панамку, прежде чем получил бы нагоняй от Иваизуми за пренебрежение своим здоровьем.       Чуть поодаль виднелось несколько знакомых архитектурных решений и вывески на японском, органично встроенные в общий вид площади.       — Маленький Токио? Ива-чан, я думал, мы едем в центр Лос-Анджелеса, где самая движуха и все такое, — в голосе совсем не слышится истинного разочарования.       — У тебя завтра выходной, так? Значит, будет больше свободного времени, чтобы увидеть больше. Я отвезу тебя туда. А сегодня разве ты не сам попросил показать мои любимые места?       Последняя мысль, после озвучивания вслух, заставила Иваизуми резко переключиться на попытки поправить собственную бейсболку.       Ойкава виновато улыбнулся.       — Ива-чан, я боюсь, когда ты такой сентиментальный. Ностальгируешь по дому?       Хоть вопрос и прозвучал в шутку, попал он безусловно в точку. Иваизуми, вообще говоря, бывал в этом районе совсем не часто, да и не сказать, что здешняя атмосфера напоминала ему дом. Скорее суррогат. Но все же — как минимум еда здесь была достойная. А если как следует постараться абстрагироваться от пальм, очерчивающих подобие тротуаров, шума англоговорящей толпы и липкой духоты, то можно было и достучаться до чего-то глубоко внутри. Чего-то, что скучало по дому.       — А ты, кажется, был голодным?       — Что значит «был»? К твоему сведению, до голодного обморока осталось три, две… — Ойкава театрально опустил руку на свой лоб, явно собираясь падать навзнич, совершенно уверенный в том, что Иваизуми его поймает.       И он был прав — Иваизуми, хоть и закатил глаза, но руку подставил еще до того, как Ойкава надумал изображать падение. И не убрал ее даже тогда, когда пресловутого падения не случилось.       — Сюда, — схватив Ойкаву за ткань олимпийки, Иваизуми утащил его за собой в сторону боковой улочки, в самую ее глубь, к двери, даже на подходе к которой витал знакомый пряный аромат.       — Рамен? — Ойкава нервно хихикнул. Наверняка вспомнил тот злополучный вечер, когда он покупал его на всю команду. А после еще две недели обедал на деньги Иваизуми, потому что тот не мог вынести нытья голодного друга.       — Не делай вид, что не думал о нем половину дня.       — Откуда знаешь, Ива-чан?       Глаза Ойкавы округлились в почти что неподдельном изумлении, и это не осталось не замеченным Иваизуми, когда тот утянул его за собой к свободным местам в зале. Их было не так много, но они все же без проблем разместились на двух диванчиках в середине зала. Стены над столиком пестрели плакатами — рекламными, бессмысленными, иногда забавными, вроде того, что изображал кота с палочками, зажатыми в пушистом хвосте.       — Владельцы этого места переехали сюда из Японии, так что еда очень даже неплохая, — Иваизуми протянул тонкую книжечку меню, обложка сияла черным глянцем. От одних только картинок аппетит разыгрывался так, что ни о чем другом думать не получалось.       — Что ты будешь? Я схожу заказать, — со знанием дела добавил Иваизуми, даже не взглянув в меню. Со стороны кухни донесся грохот посуды — суета, видимо, не щадила никого.       — Ты так и не избавился от привычки заказывать одно и то же? — Ойкава не упустил возможности подколоть, не отрывая взгляд от меню, позиции которого он изучал так внимательно, словно от этого выбора зависело, как минимум, то, как пройдет остаток этого дня. Выберешь не вкусное — и все пропало.       У Иваизуми всегда был подход, лишенный изысков: он точно знал, что любит — и отдавал предпочтение именно этому, особо не заморачиваясь в попытках экспериментировать. Например, его любимый рамен — острый мисо, он впервые попробовал еще в детстве, украв немного с тарелки отца, пока тот не видел. И с того дня при любом удобном случае заказывал только его или же что-то похожее, если в меню не было нужного. И Иваизуми все устраивало — хоть тот же Ойкава и бесконечно подкалывал его за неизобретательность и тягу к привычному.       — Тонкоцу. И роллы с тунцом. О, подожди, еще, — Ойкава бегло листал меню в поисках потерянной страницы.       Он всегда выглядел забавно, когда был растерянным, но пытался выглядеть крутым. Это почти что искренне умиляло. Иваизуми не стал его торопить, он лишь продолжил наблюдать за изящными пальцами, ловко расчерчивающими страницы одну за другой. Текст на страницах терялся в падающей на них тени, и Иваизуми потянулся через стол к склонившейся голове Ойкавы; пальцы схватили его панамку и одним движением стянули, бросив рядом с меню. Едва ли осознанно — скорее совсем нет — рука потянулась обратно к пушистым волосам, но Ойкава резко вздернул голову, от чего пальцы Иваизуми практически впечатались в его лоб.       — И спринг-роллы, точно! Ой, Ива-чан, не ты ли говорил, что я слишком много думаю о внешности? А теперь сам мне волосы поправить пытаешься.       Слова прозвучали шутливо, но Иваизуми показалось, что в темноте глаз напротив блеснул вызов. Прикосновение ко лбу превратилось в профилактический щелбан.       — Я просто решил избежать повторения твоей страшной истории про планетарий. Чтоб ты потом не ныл, знаешь, — фыркнув, Иваизуми поднялся из-за стола, даже не переспросив заказ Ойкавы. Он запомнил и так.       К тому времени, как он вернулся, отстояв небольшую очередь и, к слову, оплатив заказ сразу за обоих, Ойкава успел не только как следует поправить слегка влажные волосы, но и скинуть с себя олимпийку, оставшись в чисто белой футболке свободного кроя. На его руке, у самой кисти, вызывающе поблескивали мелкие бусины. Браслет? Иваизуми нахмурился, но спрашивать не стал.       Да и не до вопросов было — какой там, когда Ойкава буквально просиял, стоило только официанту принести первое блюдо. Он выглядел несоизмеримо счастливым для такой простой вещи, как ранний ужин. Но в этой мелочи и был весь Ойкава. И пока он сиял, все остальное не имело значения.       На следующий день Иваизуми, как и обещал, провел Ойкаве полноценную туристическую программу. Хотя полноценную — это, конечно, слишком громкое слово для одного дня, но самое главное они захватили.       Голливудский бульвар был обойден вдоль и поперек, а то, сколько раз Иваизуми сфотографировал друга «для фотоотчета маме» — лучше и не думать. Впрочем, как бы привередлив к качеству фотографий ни был Ойкава, Иваизуми за годы общения с ним приноровился и теперь мог сделать хорошие кадры даже с закрытыми глазами, заслужив счастливый блеск в глазах и преувеличенную похвалу. Такую громкую, словно он самолично посадил падающий самолет, а не нажал на пару кнопок, глядя на экран.       Еще больше кадров они сделали неподалеку от обсерватории Гриффита, с которой открывался один из лучших видов на знаменитую надпись «Hollywood». На возвышении солнце отчаянно пыталось пробраться в кадр своими ослепляющими лучами и затмить самого Ойкаву, но Иваизуми лишь воспользовался этим, превратив свою кепку в импровизированный софтбокс. Столько раз за время их дружбы он клеймил Ойкаву королевой драмы, но думал ли он хоть раз о том, что они будут вместе гулять по практически Голливуду? Вот уж правда — иногда жизнь подкидывает такие неожиданные повороты, что остается только плыть по ее течению, не пытаясь что-либо осознать. И Иваизуми плыл, выслушивая восторженные комментарии Ойкавы, что умел изумляться, казалось, буквально всему.       Видя друга таким — сияющим и беззаботным, Иваизуми не мог не рискнуть немного изменить их маршрут на вечер. Так, по его спонтанному — неожиданно — решению, к тому времени, как солнце потихоньку начало скрываться за горизонт, они оказались на пирсе Санта-Моника. Блестящие яркими цветами огни величественного колеса обозрения, легкая поп-музыка, играющая из палаток с самыми разными угощениями, смех людей вокруг — атмосфера поглотила их, стоило им только приблизиться.       Сквозь музыку пробивались отголоски прибоя, и жаль, что не было возможности спуститься к самой воде. Но они не упустили возможность подойти поближе — не сговариваясь, не пытаясь утянуть друг друга, они просто подошли к краю пирса и слегка вытянулись вперед, уперев руки об ограждение. Перед ними солнце медленно утопало в сияющей от ярких бликов вездесущих огней воде.       Картина, безусловно, достойная немого созерцания. Но с раззадоренным Ойкавой это было совершенно невозможно.       — Ду ай вона ноооу… — чуть опустив голову, он мурлыкал себе под нос, но в этот раз мелодия не ускользнула от внимания Иваизуми.       — Тебе не надоело?       — Хорошая же песня, Ива-чан! Я ее после вчерашнего уже раз сто послушал, причем половину только у себя в мыслях.       — Ты неисправим, — Иваизуми подытожил ворчливо, но в его словах совсем не было настоящей колкости или злости. Зато было что-то в том, как лучи солнца отражались в его глазах цвета тумана. Он прикрыл их на мгновение, словно силясь не выдать что-то лишнее.       — Кроулин бэк ту ююю, — с мягким акцентом продолжил напевать Ойкава, и у Иваизуми внутри что-то сжалось. Он слегка покачал головой, отгоняя непрошеные мысли и излишний анализ. Конечно, Ойкаве должно было хватать его уровня знания языка, чтобы понимать значение слов, призрак которых по его воле гнался за ними второй день подряд. Конечно, Иваизуми сделал все, чтобы об этом не думать.       Голос Ойкавы постепенно стих, и он, выпрямившись, скинул олимпийку. Ладонь скользнула по шее, собирая проступивший пот – ни севшее солнце, ни близость к воде не спасали от жары этого вечера. Завязав рукава на бедрах, Ойкава потянулся, зевая так отчаянно и живо, что Иваизуми мгновенно вернулся в реальность, выпрямившись следом. Рука с браслетом мелькнула прямо перед его лицом, почти что как прямое приглашение удовлетворить уже, наконец, свой интерес.       — Откуда? — не став деликатничать, Иваизуми спросил прямо, тыкнув пальцем в предплечье Ойкавы.       — А? О. Это мне Саяка-сан перед перелетом вручила. Сказала, что на удачу! Нравится? — он вытянул руку через ограждение, темные бусины засверкали в свете розовых огней.       — Саяка-сан?       — Это наша старшая менеджер. Тренер говорит, что без нее бы все рухнуло. Я ее любимчик. Не хвастаюсь.       Тем не менее, на его губах сияла совершенно самодовольная ухмылка, от которой Иваизуми хотелось одновременно и закатить глаза, и не отрывать взгляд больше никогда. Неопределенность этого ощущения раздражала.       — И ты его не снимаешь? На тренировках не мешает? — поток вопросов звучит чересчур серьезно для столь несерьезной темы.       — Ива-чан, откуда столько вопросов? Ты что, ревнуешь? — Ойкава рассмеялся, но взгляд, что он бросил на друга, был едва выносим. Иваизуми редко терял равновесие — но неизбежно каждый раз виной одного и того же.       — Тебя когда-нибудь отправляли пинком в океан? — тон голоса на мгновение напугал даже самого Иваизуми, прежде чем он поджал губы, стараясь сдержать смешок от мысли, что, вообще-то, правда отправляли. Сам Иваизуми и отправлял. Пинком. И даже в тот же океан, просто с другой его стороны.       — Не сердись! Мне нельзя мокнуть, мне завтра на тренировку, — Ойкава прозвучал чересчур наигранно в своей мольбе. Обернувшись, он одним движением снял браслет с вытянутой руки. Со стороны жест выглядел так легко, словно он делал это уже сотни раз, – вот, держи, будет твой, раз так понравился, – совершенно буднично произнес он, прежде чем протянуть браслет Иваизуми.       Иваизуми непонимающе изогнул бровь, по его глазам было видно, что он пытался выдумать красноречивый ответ. Но Ойкава был настроен серьезно: не став дожидаться реакции, он сам схватил руку Иваизуми и одним ловким движением натянул браслет. Резинка слегка сжала загорелую кожу. Никто из них не двигался несколько ударов сердца, словно герои голливудского фильма, который поставили на паузу на самом интересном месте. По телу прошла тихая дрожь, отозвавшаяся муршками на коже. Иваизуми поймал воздух открытыми губами, словно собираясь что-то сказать, но ни одна колкость так и не пришла на ум.       — Ду ай вона ноу… — нарушил тишину Ойкава, отпустив руку Иваизуми также легко, как и схватил. Он отвернулся к последним лучам заходящего солнца, и на мгновение могло показаться, будто бы щеки его стали пунцовыми. А может это было всего лишь отражение огней.       — Ты невыносимый, — Иваизуми спрятал руку с браслетом в карман.       Ойкава ответил одними губами, и без того тихие слова потерялись в сменившейся песне из колонок. Тогда Иваизуми лишь фыркнул и потянул его подальше от воды, обратно к палаткам с едой и шумной толпе, позволяя им обоим полностью раствориться в ритме города ангелов.

***

      Браслет, казалось, все еще пах морской солью и соусом от хот-дога, что они ели в тот вечер. Иваизуми коснулся его всего раз, прежде чем услышал голос матери, осторожно окликивающий его из коридора.       — Хаджиме, я войду? — уже открывая дверь, спросила она, — ты сегодня куда-то собирался с утра?       — Нет.       — А разве это не у тебя звонил будильник? Я даже сама проснулась от него.       — А, это… Прости. Хотел выйти на пробежку пораньше, — вранье, позорное вранье, но других вариантов у него не было, — тебе помочь с завтраком?       — Нет-нет, отдыхай, ты все-таки у нас в гостях.       В гостях. Иваизуми хмыкнул и все же спустился на кухню вслед за мамой, теперь совершенно по-хозяйски двигаясь между холодильником и плитой. Он делал это сотни раз еще до того, как начал жить самостоятельно. А уж после, так вообще довел все навыки до автоматизма, так что не видел никаких проблем ни в готовке, ни в уборке, ни в ремонте развалившейся мебели. В отличие от… Нахмурившись, он чуть сильнее сжал в руках нож. И какого черта именно сейчас в его голове решил всплыть образ Ойкавы, усиленно старающегося не взорвать собственную кухню? Как он там сегодня рассказывал… сам испек хлеб? Иваизуми едва ли мог представить эту картину.       Но вот что получалось представить хорошо, даже слишком хорошо – так это оскорбленное выражение лица Ойкавы, когда тот пытался доказать, что ему не понравилось слушать те успокаивающе аудиозаписи. Будто бы он когда-то мог спрятать свой интерес. Иваизуми искренне не видел ничего плохого в подобных способах помочь себе — все лучше, чем ничего. И все же мысль о том, что чей-то чужой голос будет заботиться о его лучшем друге гадко скребла где-то в районе солнечного сплетения.       Поднявшись обратно в комнату, он раскрыл створки шкафа, чтобы достать свою форму для пробежки. Те слегка скрипнули, впуская его в свое пространство. Стянув футболку, он сделал шаг в сторону, чтобы повесить ее на спинку кровати. Взгляд упал на темный экран телефона, и Иваизуми глубоко вдохнул.       Постаравшись проигнорировать то неосязаемое, что запульсировало одновременно и в его голове, и в кончиках пальцев, он вернулся к шкафу, теперь сменяя домашние шорты беговыми штанами. Выпрямившись, он заглянул в зеркало. Взгляд задержался на тени усталости, отразившейся в пасмурных глазах. Рассредоточенных и думающих о чем-то другом.       Он не отводит взгляд, и через несколько мучительно долгих вдохов его губы раскрываются в почти что беззвучном: «Это я должен быть рядом». Словно испугавшись этих слов, он тут же отворачивается, запутавшись пальцами в колючих волосах. Нет. Это уже перебор.       И все же руки тянутся к телефону, он смотрит на угрожающе темный экран напряженным взглядом. Почти что застывшее дыхание нарушает тишину комнаты едва ли.       «Я буду рядом с тобой».       Слова оседают тяжестью в груди. Морской солью на загорелой коже. Пылью на старых медалях. Они оседают где-то между пальцами и холодным экраном. Между реальностью и сном. Нет. Это правда лишнее.       Швырнув телефон на кровать, Иваизуми хватает кроссовки из-под стола и пулей вылетает из комнаты. Пробежка. Точно. Это именно то, что нужно, чтобы разложить мысли по полочкам. Это именно то, что нужно, чтобы перестать думать совсем.