Запись 3: You Don’t Have to Be Alone
28 января 2026 г., 15:43
Солнце слепит так сильно, что глаза приходится щурить. Теплый воздух липнет к коже, оседает на ресницах солоноватым привкусом. Ойкава подставляет лицо под сияющие лучи, позволяет ветру играться с его пушистыми волосами, оставляя в них тонкий запах морской воды и свободы.
Он бежит вперед, раскинув руки и совсем не разбирая дороги. Под ногами горячий песок, он проваливается, но не останавливается ни на секунду. Где-то за спиной звучит мамин голос — привычное «будь осторожнее», которое теряется в шуме прибоя.
Он знает. Конечно, он знает. Но разве можно быть осторожным, когда мир, такой огромный, сам раскрывает свои широкие объятия навстречу ему?
Вода встречает теплом. Она поднимается по щиколоткам, по коленям — и он почти падает, запутавшись в собственных ногах. Брызги летят во все стороны, солнце рассыпается в них сияющими искрами. Волны перекатываются одна за другой, лениво, шумно, ласково. Этот звук повсюду — под ногами, в груди, в ушах. Он сам из себя — сплошное обещание свободы и опоясывающего счастья.
Что-то мягко ударяет в плечо. Ойкава театрально ахает и оборачивается. Он уже знает, что это, он уже слышит довольный смех рядом с собой. Конечно, это мяч. Легкий, яркий, специально для пляжного волейбола — он выпросил его у мамы накануне этой поездки.
Чуть дальше в воде стоит Иваизуми. Он не бежал, предпочтя догнать друга неспешным шагом, но светится тем же возбужденным восторгом. Волны касаются его коленей, ветер треплет темные волосы, а на лице играет та самая редкая улыбка, которую хочется запечатлеть в самом укромном уголке памяти. Ойкава не может не улыбаться в ответ.
Мяч снова взлетает в воздух. Они неуклюже перебрасывают его друг другу снова и снова, смеясь, путаясь в ногах и бесстрашно падая в воду, словно представляя себя на настоящем матче. Вода плещется, бьет по ногам, а их смех тонет в шуме океана. Весь мир тонет в шуме океана, оставляя им только солнце, соль на губах и ощущение, что так должно быть — и будет — всегда.
Даже когда рядом появляются другие дети, с любопытством наблюдая за самозабвенной игрой двух мальчишек, они не решаются подойти и присоединиться. Словно их двоих очерчивает невидимый круг — слишком тесный, слишком живой, слишком «их», чтобы в него можно было войти посторонним.
Ойкава не думает ни о будущем, ни о вчерашнем вечере. Сейчас есть только мяч в мокрых ладонях, теплая соленая вода и Иваизуми рядом.
А еще — шум океана. Бесконечный и счастливый.
***
Ойкава неловко поправил капюшон толстовки и сделал шаг к воде. Трава тихо зашуршала под подошвами кроссовок, и даже этого незначительного звука оказалось достаточно, чтобы жестоко вырвать его из мыслей. Парковый пруд выглядел аккуратно. Даже слишком. Ровные берега, идеально подстриженная трава, деревянные перила с высеченными на них надписями на испанском. Прочитать их он не мог, но смысл был понятен и так, будто бы это то немногое, что не меняется от страны к стране. В тени деревьев неподвижная вода казалась темной, хотя, если взглянуть на другой берег, то можно было различить на ее поверхности солнечные блики. Ойкава на них не смотрел. Его взгляд был прикован к собственному застывшему отражению, он разглядывал его так пристально, словно пытался узнать в высоком темном силуэте того мальчишку, что снился ему этой ночью — беззаботного и бесконечно счастливого. Вот только никак не получалось. Качнув головой так, чтобы с нее свалился капюшон, он отошел в сторону. Опустившись на корточки около берега, Ойкава совершенно механически подобрал небольшой камешек, валявшийся рядом с подошвой, и, не задумываясь, отправил его в воду в попытке хоть как-то оживить темную поверхность. Ойкава не понял, как оказался здесь. Где-то между магазином одежды и супермаркетом он так глубоко загнался в воспоминания о теплом и блестящем, что позволил себе существовать на автопилоте. Позволил себе надеяться, что найдет здесь что-то схожее — нет, не внешне. Совсем не внешне. Он поднялся на ноги, попутно достав из кармана телефон. Яркий экран показал название песни, играющей в наушниках прямо сейчас. Ойкава дважды кликнул вперед, переключив неподходящие по его мнению треки. Не спеша двигаясь из глуби парка к его выходу, он рассматривал карту, щурясь в экран и приближая адреса. Заголовки на испанском уже не вводили его в панику, но все еще не давали ясность, поэтому он мысленно благодарил дизайнеров за добавление иконок на карты — это именно то, что помогло ему вычислить магазин, что должен был быть как раз по дороге в сторону дома. Сан-Хуан, в отличие от его родного города, был не таким дружелюбным к пешим прогулкам: тротуары здесь были узкими, неровными, а иногда и вовсе заросшими деревьями так, что обходить их приходилось прямо по дороге. Поток машин двигался слева — так непривычно, что Ойкава ловил себя на излишне напряженных плечах при каждом приближении машин. Зато расстояния были не такими уж большими, казалось, он мог бы изучить половину города за одну пробежку. У бордюра около пешеходного перехода резко дернулось вперед что-то темное. Ойкава едва не подпрыгнул на месте, прежде чем понял, что это всего лишь таракан, исчезнувший под припаркованной машиной так же внезапно, как и появился. Однако ему все равно стало не по себе — взгляд теперь упрямо цеплялся за асфальт, выискивая движение там, где его больше не было, а по телу ползли неприятные мурашки, которые интуитивно хотелось с себя скинуть. Ойкава ускорил шаг, словно это могло помочь сбежать от неприятно обострившихся телесных ощущений. Яркая вывеска супермаркета показалась ему спасением. Поправив ручки рюкзака, уже довольно объемного от купленных утром вещей, Ойкава нырнул в раздвижные двери вслед за неторопливо прошедшей перед ним женщиной средних лет. Внутри все оказалось не таким непонятным, как он предполагал — во всяком случае, по внешнему виду продуктов можно было определить, что они из себя представляют. В особых случаях всегда можно сфотографировать этикетку и отправить ее в переводчик. Ойкава ходил по рядам, с интересом рассматривая полки. Список необходимых продуктов ярким пятном экрана телефона лежал на дне продуктовой корзины — из-за этого ему пришлось временно вытащить наушники, длины которых отчаянно не хватало в подобном положении. Слух то и дело выцеплял испанскую речь — все еще непривычно громкую и будто бы излишне экспрессивную. Она смешивалась с пустой фоновой музыкой и редкими рекламными объявлениями. Корзина постепенно наполнялась знакомыми продуктами: длиннозерный рис, овощи, яйца, соевый соус — все, чего он боялся не найти. Знакомые продукты в незнакомых упаковках — Ойкава провел пальцами по полке с особенно яркими этикетками, пытаясь угадать, что это может быть. Впрочем, это определенно было что-то, что не имело никакого отношения к его списку, поэтому, не став тратить время на мучения с переводчиком, он свернул в следующий отдел. Мука, сахар, дрожжи. Молоко, масло… Кажется, это все, что было в списке продуктов, который он накануне стряс со своей мамы вместе с рецептом молочного хлеба, который она, пусть и не часто, но пекла сама. Чем дольше Ойкава бродил среди полок, уже больше изучая, чем складывая необходимое в корзину, тем сильнее ему казалось, что он потерял фокус: болтовня, музыка, яркие надписи на разных языках — все смешалось в один большой водоворот, агрессивно толкающий его к выходу из супермаркета. Подчинившись, он свернул в сторону предполагаемых касс. Опустив корзину на ленту, Ойкава мельком окинул взглядом миловидную девушку за кассой. Два пакета — вроде бы простая просьба, но что если она не говорит по-английски? На всякий случай Ойкава быстро достал телефон и ввел фразу в переводчик, перечитав ее несколько раз, пока кассирша неторопливо выполняла работу. Затем он наклонил голову и, приветливо улыбнувшись, произнес: — Dos bolsas, por favor. Кассирша слегка улыбнулась в ответ и кивнула, прощебетав что-то на испанском. Ойкава не совсем понял перевод, но почувствовал тепло, будто услышал что-то приятное. Взгляд девушки задержался на нем чуть дольше, чем стоило бы, и в нем угадывалась знакомая заинтересованность. Ойкава аккуратно разделил продукты по пакетам, прежде чем поднять глаза и поймать ее с поличным с очаровательной улыбкой на лице — той самой, которую он выучил для подобных случаев. Смутившись, кассирша вернулась к своей работе. Ойкава лишь усмехнулся, мысленно отмечая еще одну деталь, что не менялась от страны к стране.***
Удивительно, как мало времени ему понадобилось для того, чтобы превратить кухню в мини-катастрофу. Мука была везде: на столе, на полу, на его предплечьях и даже в волосах — видимо, она попала туда, когда он отчаянно пытался избавиться от падающих в лицо прядей. Словом, работай он так в какой-нибудь пекарне — вылетел бы в первый же день. Но у себя на кухне так было можно, и это скорее показывало то, как сильно он старался и вкладывался в процесс. Рецепт он запомнил к четвертому прочтению, поэтому к телефону лишний раз уже и не прикасался, но звук оставил включенным на тот случай, если кто-нибудь ему напишет. Хотя тот самый кто-нибудь сейчас наверняка сладко спал и видел десятый сон, поэтому Ойкава старался лишний раз не надеяться, чтобы не расстроиться. Наблюдая за тем, как постепенно поднималось тесто в духовке, он невольно вспоминал дом. Вспоминал мамины руки, замешивающие тесто на столе — она всегда говорила, что тесто любит, когда его мнут руками, бьют и делают это как можно сильнее. Маленький Ойкава каждый раз вызывался ей на помощь именно в этом моменте — и изо всех сил кидал тесто на стол снова и снова, отчего оно становилось только пышнее, а мама мягко улыбалась, шутя что-то про то, что он даже с тестом обращается, как с мячом. И вправду. Он ведь даже в этот раз чуть было не забросил его в стену чисто интуитивно, хорошо, что вовремя одернул себя. Теряться в собственных мыслях, оставаясь наедине с собой, давно уже стало привычкой — не самой приятной и не вполне осознанной. Ойкава не помнил, когда это началось: возможно, тогда, когда он стал чаще оставаться один, а может, это был всего лишь неизбежный этап взросления… так или иначе, иногда оставаться в моменте давалось ему не просто. Таймер на духовке запиликал, оповещая о том, что установленные тридцать минут прошли. Ойкава схватился за ручку и резко выпрямился, когда ему в лицо ударил раскаленный пар. Температура была пугающе высокой, но хлеб не выглядел подгоревшим и даже более того, он выглядел вполне себе приятно: румяный, пышный, если повезло — то будет еще и съедобный. Вовремя додумавшись схватить полотенце, прежде чем потянуть противень голыми руками, Ойкава отправил его немного остыть на плиту. И вот тут-то он и поник: хлеб хоть и выглядел по первости сносно — стоило ему оказаться на более прохладном воздухе, сразу стал заметно оседать. Да и запах… запах был аппетитным, но совсем не таким, как дома. Это вина чужих продуктов? Или его, Ойкавы, никудышных рук? Вздохнув, он отошел за телефоном, стараясь убедить себя в том, что он не разочаровался так сильно, как это ощущалось. Как бы там ни было — он ведь хотя бы постарался? В квартире теперь пахло жизнью, пусть даже и не такой, к которой он привык. Все ведь лучше той стерильности, в которой ему приходилось существовать эту неделю. Убедив себя в этом, Ойкава открыл камеру и шустро наделал фотографий румяной буханки со всех ракурсов, пока она не осела окончательно. Не став делиться снимками ни с кем, он отложил телефон на стол, совсем позабыв о муке на нем. Не совпавшие ожидания ударили по нему так сильно, что это было даже смешно — кто вообще будет всерьез расстраиваться тому, что хлеб пахнет не так, как он вообразил себе в голове? И вообще — правильно ли он его вообразил? Правильно ли он помнил этот запах «дома» и помнил ли вообще? Расфокусированный взгляд смотрел сквозь плиту, в носу на мгновение что-то защипало. Мысль о том, что он последнее время только и делал, что гонялся за призраком, гадостно сплелась клубком под солнечным сплетением. Тишина квартиры стала оглушающей, намного громче шума толпы на матчах или ругани Иваизуми за очередной глупый проступок. Руки неосознанно потянулись к телефону и открыли Ютуб в поисках хоть чего-то, что будет шуметь по-другому. Будет шуметь достаточно, чтобы дать ему спокойно поужинать. Из случайно выбранного видео донесся спокойный мужской голос. «Привет. Если ты это включил — значит, тебе сейчас, наверное, непросто уснуть. Это нормально. Иногда мозг просто… не хочет выключаться. Не вини себя. Ничего страшного, если ты не уснешь сразу. Мы просто немного посидим вместе. Можешь устроиться поудобнее. Если хочешь — закрой глаза. Если не хочешь — это тоже нормально…» Ойкава застыл с телефоном в руках, напрочь позабыв про хлеб. Что за… редкостная ерунда и почему именно это видео оказалось первым в ленте его рекомендаций? Он вчитался в название и среди набора слов увидел уже знакомую аббревиатуру на английском. Ага. Пока он пытался разобраться, голос продолжил свою монотонную речь: «Я не буду задавать тебе вопросов. Не нужно ничего объяснять. Ты уже достаточно сделал сегодня…» — Спасибо, я в курсе, — нервно выплюнул Ойкава, прежде чем спешно закрыть видео. Теперь он смотрел на погасший экран телефона как на место преступления. Как минимум, против его достоинства. Неужели кто-то всерьез слушает подобные сюсюканья? И что еще хуже — кто-то ведь их записывает? Ойкава брезгливо отложил телефон в сторону — во всяком случае, эта встряска правда немного его осадила. Достаточно, чтобы поужинать под надоевший шум телевизора. Но не достаточно, чтобы не прокручивать в голове услышанное. Было что-то… скользкое в одной только мысли о том, что он послушал нечто подобное. И отмазка о том, что это было случайно и всего минуту, почему-то работала слабо даже на него самого. Он сам не понял, как сильно его зацепило. Подостывший хлеб, к удивлению, оказался съедобным и даже вкусным — возможно, так казалось на фоне уже заранее пережитого разочарования, но все-таки дело могло быть в этом тонком сладковатом привкусе молока и нежнейшем тесте. Ойкава ломал кусочки прямо руками, и они таяли во рту ровно так, как он и помнил — значит, и помнил все–таки по-настоящему? Теплая сладость и невесомая ностальгия заземляли. Этим хотелось поделиться. И Ойкава поделился: отправил фотографии маме, затем, подумав, отправил их и Иваизуми. Ждать ответы сразу он не стал, уже успев привыкнуть к тому, что в это время все еще спят. «...Мы просто немного посидим вместе, ты можешь ничего не говорить». Эхом пронеслось в мыслях, и Ойкаве захотелось ударить себя по голове. Не за то, что он зачем-то это запомнил. Не за то, что этот наигранно-убаюкивающий голос застрял в его голове хуже любой надоедливой песни. Но за то, что в глубине души ему было интересно. Интересно, о чем бы шла речь дальше. Интересно, правда ли это кому-то помогает. Интересно, сработало ли бы подобное на нем… Взвыв вслух, Ойкава все же приложился головой об стол, правда, предварительно заботливо подложив руки под удар. Ладно. Спокойно. Ничего ведь не случится, если он просто откроет видео и послушает еще немного? Ну, для науки или вроде того. Никто ведь не узнает, а с самим собой и своим достоинством можно попробовать договориться. Какой стыд. Открыв видео снова, Ойкава сперва мельком почитал комментарии — и тут же почерпнул для себя важное: люди слушают такое в темноте и в наушниках. Отлично. Значит, если сделать все ровно наоборот, то уже и не так неловко будет. Выкрутив громкость, он нажал на кнопку включения, уже чувствуя, как неприятно теплеют кончики его ушей. С каждой фразой голос становился тише и будто бы ближе. Будь Ойкава в наушниках — уже сгорел бы со стыда. Хотя и сейчас ему было не лучше. «Если мысли возвращаются — пусть. Не гони их. Расслабься. Они устанут и уйдут сами…» — Ага, вот это ты гений, — язвительный смешок вырвался сам собой. Уж Ойкава точно знал, что мысли так просто не уходят, как бы ты ни расслаблялся. «Ты можешь представить, что рядом кто-то есть. Не обязательно конкретный человек. Просто представь ощущение тепла. Присутствия». Голос становился все вкрадчивей, слаще, будто говоривший человек практиковал гипноз. Но вот обращаться со словами изящно он не умел, что вызвало у Ойкавы лишь очередной смешок и желание хлопнуть себя по лбу. И как это может кому-то помогать? «Я побуду здесь еще немного. Ты можешь заснуть в любой момент». — Ну, уж нет. Экран телефона погас одним движением, Ойкава наигранно зевнул, выразив скуку. Уставшие глаза на мгновение слиплись чуть сильнее, чем было положено в это время. Удивительно — но повисшую в комнате липкую тишину нарушило уведомление, неожиданное настолько, что Ойкава вздрогнул с телефоном в руках. Иваизуми? В такую рань? Хлопнув глазами один раз, два, он уже печатал горделивое сообщение о том, что хлеб с отправленной фотографии испек он сам. Но впечатлений — или желания поговорить? — было так много, что слов отчаянно не хватало, как и желания печатать поэму, отчего Ойкава резко стер весь текст и отправил короткое: «Хочешь созвониться?» Прямо как раньше. И как и раньше — ответ пришел мгновенно. «Пять минут» И его телефон действительно зазвонил через обещанные минуты, за которые Ойкава успел переместиться на диван и устроиться поудобней. Голос на другом конце — нет, не провода, а, черт возьми, мира — звучал немного сонно, хрипло, но без привычного раздражения, которое проскальзывало тогда, когда Ойкава названивал ему без спроса. Ему даже подумалось, что, возможно, Иваизуми тоже хотел с ним поговорить. Но дразнить его на эту тему сейчас он не осмелился — все было слишком хрупко, слишком натянуто, казалось, одно неверное слово — и все рассыпется вновь. Поэтому все слова были, безусловно, верными: и про то, как он все утро шатался по незнакомому торговому центру в попытке найти себе куртку — Иваизуми, в отличие от Ханамаки, совсем не удивился, услышав о том, что здесь не вечная жара и может быть вполне себе прохладно; и после о том, как ему пришлось идти по узкому тротуару, стараясь не наступить на какого-нибудь особенно жирного таракана. От этих воспоминаний Ойкаву скрутило отвращением так, что Иваизуми умудрился услышать это по голосу и подколоть друга. О том, что ему приснилось, а правильнее даже сказать вспомнилось, Ойкава решил умолчать, сам не понимая, почему… Просто будто бы это теперь было чем-то запретным, но ему отчаянно хотелось верить, что однажды этот запрет спадет. Но пока ему приходилось лишь отшучиваться, иронизируя на тем, что ему могла сказать кассирша, и уж не оскорблением ли это было, да пересказывать рецепт хлеба. И вот уж чего Ойкава совсем не ожидал, так это того, что, выслушав его нескончаемый поток слов, Иваизуми не поспешит положить трубку, а вместо этого задаст вопрос. Да еще как — таким, казалось, осторожным тоном, словно он и сам боялся переступить ту невидимую черту, которую, нехотя, провели они оба. — Ты хоть поспал в этот раз? Ойкава прикусил язык. Нужно было ответить так, чтобы успокоить Иваизуми и при этом закрыть тему. Задачей со звездочкой было не начать распускать сопли со своими «а помнишь тот раз, когда мама возила нас…» — Ээ, да. Очень даже нормально поспал. Правда, не сразу уснул, но это мелочи, — нахмурил брови, осознав, что все-таки сболтнул лишнего, и если Иваизуми захочет зацепиться, он… — Хорошо. А смотрел то видео, что я отправил? — прямо в цель. Ойкава шумно сглотнул, но тут же выдохнул, найдя в вопросе спасительную ниточку, что можно было раскрутить на еще один круг болтовни, вместо того чтобы начать рассказывать Иваизуми о том, как он… скучает? — Да, ты знаешь, этот шум оказался полезней, чем можно было представить, — признал он честно, — но после него у меня все рекомендации сбились! Представляешь, я думал посмотрю что-нибудь нормальное за ужином, открыл первое, что попалось, а там мужик! На том конце раздался смешок, Ойкава фыркнул. — Да подожди ты! Представь, там не просто мужик, а мужик с таким дурацким, наигранным голосом, и он так томно-томно говорит что-то вроде: «если ты не можешь спать, то не спи», — передразнивая актера, Ойкава и сам попытался сделать свой голос таким же низким, но у него вышло скорее комично, чем хоть сколько-нибудь глубоко. — И я смотрю, главное, а там комментариев восхищенных целая куча! Ну, с ума ведь сойти, а! Иваизуми подозрительно молчал несколько мгновений — таких долгих, что Ойкава уже успел подумать, что он его осуждает и собирается положить трубку прямо сейчас. Но в противовес его разогнавшейся тревоге прозвучал смешок. Один, другой, а затем и вовсе настоящий искренний смех — такой, что он не слышал уже давно. Губы сами растянулись в улыбке, и Ойкава рассмеялся следом, даже не понимая, с чего все началось. — Хорошо, что ты не пошел в актеры, знаешь, — подавив очередной смешок, отрезал Иваизуми так, словно это не он с завидной регулярностью навешивал на Ойкаву ярлык «королевы драмы», — но если серьезно, слушай… если людям такое правда помогает, то в этом нет ничего такого. Слова прозвучали совершенно невзначай, но Ойкава застыл, чуть крепче сжав край пледа, который накинул себе на ноги. — То есть по-твоему это не унизительно? — вопрос прозвучал неожиданно серьезно, выдав то, насколько эта тема не давала покоя Ойкаве на самом деле. — Унизительно? Унизительно чувствовать себя плохо и намеренно избегать того, что может помочь, считая это унизительным, — вровень серьезно ответил Иваизуми. — Теперь ты звучишь точно как тот если-не-можешь-спать-не-спи-чувак, Ива-чан! — Ойкава отшутился. Конечно, он отшутился. Будто бы это могло помочь от того, как его не знающий покоя мозг мгновенно вообразил друга в новой странной роли. — Я? — Иваизуми снова повеселел, это было слышно по голосу. — Ты правда иногда слишком много думаешь. Отпусти. Последнее слово он произнес так, словно намеренно попытался скопировать ту убаюкивающую манеру, что передразнивал Ойкава. Но он совсем не заметил того, как естественно подобный тон лег на его голос. Настолько естественно, что Ойкава умудрился второй раз за эту неделю полностью потерять дар речи и теперь беспомощно дышал в трубку. Да так, что Иваизуми пришлось самому думать, как продолжить разговор, что само по себе было совершенным нонсенсом. — Сегодня единственный выходной или завтра тоже? Какой у вас там режим вообще, сильно отличается от того, что было? Привык уже? Вопросы посыпались один за другим. Это было непривычно. Это не было похоже на обычного Иваизуми. Но Ойкава этого не заметил. Теперь он отвечал на автомате, выученно улыбаясь в трубку и даже шутя, не спеша заканчивать разговор. Вот только единственное, что прочно засело голове и, кажется, подействовало на него перманентно — было это короткое, но невероятно нежное и действенное «отпусти». И когда Ивазуми все же отключился, отправив Ойкаву спать, тот еще долго вглядывался в витиеватые узоры на обоях, с каждым мгновением все сильнее понимая, о каком именно исцеляющем эффекте писали комментаторы, которых он так цинично высмеял. Пальцы крепче сжали погасший телефон. Ойкава пытался вспомнить, где он оставил свои наушники.
