Хроники Рождества: «Сказ о Терновнике»

┏━━━━━━━✦❘༻ ✞ ༺❘✦━━━━━━━┓

«Истинная жестокость рождается не в Аду, а в милости Небес.

И страшен тот час, когда Их благословение сменит праведный гнев:

Начало искривится под Их гнётом в порочный круг и обретёт конец,

И стебли священного древа покроются шипами, образуя терновый венец»

┗━━━━━━━✦❘༻ ✞ ༺❘✦━━━━━━━┛

Священное писание,

глава первая,

стих третий.

***

      Боль — единственное, что остаётся неизменным в бренном мире, который оставили все высшие силы, надежды на светлое и даже сам Бог.              Она и есть начало всего живого. С ней рождаются, с ней живут и с ней же умирают. Боль — самое преданное и непоколебимое в разрушении мироздания, в его угасании и блеклости, ведь именно она дарует вкус жизни и её ценность, трепетное к ней отношение и страх потери. Боль и есть самый щедрый дар Небес. Так воспитывает вера, крепчает в теле и в разуме: через страдания, испытания и слепость, истязания, безоговорочную преданность и любовь.       Мир стремительно погружался в серость: ослепительно белый снег, его обжигающие и прожигающие румянец на щеках искры, смешивался с тлеющим пеплом, когда холод заставлял в своей жестокости и равнодушии не жить, а выживать, иначе — покрытая льдом и инеем погибель. Мир умирал и, — в своём похоронном марше тысячи душ, будучи ещё едва живых, — во вьюге хоронил и отпевал.       Самое страшное в приближении смерти — последняя надежда. Её хранят в сердцах, остервенело защищают, сгребают её впивающиеся в плоть осколки израненными ладонями, руками, телами, лишь бы не лишиться и не потерять. И, если вера исчерпает себя окончательно, — смерть не постучится в двери, не остановится на пороге, а лишь заберёт своё, в агонии и боли. Умирать не так страшно, как лишаться последней крупицы светлого, ведь дальше — лишь беспомощность, бессилие и страх перед неизбежным.       И в этом скоплении людских чувств, в сгустке страхов, с непосильным грузом возложенного на хрупкое и неокрепшее тело креста, с миссией быть светлой мессией — была зачата она. В нутре гнилом и неплодородном, в чреве тлеющего и разлагающегося мира, среди затянувшихся снегов и холода. Кошмаров и животного ужаса.       В тот год царство ждало ребёнка.       Ждали долго, неистово, с надеждой, с всепоглощающим отчаянием и с молитвой на изломе. Колокола звенели чаще обычного, гулко и звонко, храмы были полны, а улицы — украшены багровыми лентами и белыми, увядающими цветами, душистыми и хрупкими соцветиями терновника — священного в этих землях древа. Люди говорили тихо, с благоговением, боясь спугнуть саму судьбу и заглушить угасающий шёпот Бога.       Дочь правящей династии.       Наследница.       Знамение продолжения.       Олицетворение не угасающей жизни, её возрождения и надежды на спасение.       Её любили ещё до того, как она сделала первый вдох. Как увидела свет. Как познала саму жизнь и её суть.       Беременность королевы называли благословением Небес, последней волей умирающего Бога и его предсмертным даром. Люди улыбались до трещин на уголках обветренных и израненных губ, служители монастырей склоняли головы и воспевали во имя её молитвы, а женщины прижимали ладони к животам, мечтая, чтобы хотя бы тень этой милости коснулась и их домов.       Вечером накануне родов город не спал. Улицы, сжатые мраком и льдом, заполонила надежда, осквернённая пробирающей до дрожи тревогой. Горели свечи в запотевших от останков тепла окнах, опаленный воск стекал слезами по поверхности свечей церковных и делал промёрзлый воздух смолистым и душным. Тяжёлым. Молились даже те, кто давно разучился верить и стирать колени в молитвах.       Тишина и вьюга. Роды проходили тяжело. Мучительно. Болезненно. Долго. Когда акушерка приняла ещё влажного от сгустков крови младенца на руки, время застыло, зарябило с искрами снега, остановилось. Ждали секунду. Другую. Третью. Но крик так и не раздался. Была лишь тишина. Оглушительная. Пустая. Мёртвая.              Искра. Ослабевшая, блеклая, безобразная.              Дитя не заплакало. Оно ни застонало, ни закричало, ни вздрогнуло. Лишь с любопытством смотрело — с широко раскрытыми серыми глазами в другие, в их множество, в их сокрытые и лежавшие на поверхности ожидания от неё и как они рассыпались в это же мгновение, растворяясь от слёз во влажном отблеске.       Последняя искра надежды угасла. Мир дал трещину и начал распадаться по своим граням.              Священная колода не подарила впервые карты. Карты был достоин каждый в царстве по старой традиции, от самых низких сословий вплоть до короля и королевы, её вытягивали с рождением, с первым криком и вдохом, с её значением и расположением в иерархии системы выбирали жизненный путь, своё предназначение и его направление. Но не она. Ни масти, ни низкого числа, ни ожидаемых девы, короля или туза. Белый лист. Пустота.              Люди. Их предрассудки. Паника, тревога, омрачённые мысли. «Ошибка». «Дурное предзнаменование». А после — страх стал прорастать шипами и стискивать шеи петлями. По дворцу поползли шёпоты, скользкие, как змеи: «мертворождённая», «Господь отвернулся», «это не дар, а наказание и бремя».       Ребёнок дышал, был здоров и полон жизни. Он был тёплым, но на дитя смотрели с осуждением. Иная. Пустая. Поломанная. Грязное пятно на репутации правящей династии. Горечь на языке, зубах, губах, глазах. Разочарование. Крах. Любовь, что цвела белыми лепестками ещё вчера, за ночь обернулась тревогой. Тревога — подозрением. Подозрение — стыдом. А стыд — холодным, тихим отвращением.              Наутро колокола молчали.       Ленты сняли.       Цветы иссохли окончательно.              Имя девочке дали позже — ИнСоль. Её так и не показали народу. Так день, который должен был стать началом света, стал первым узлом тернового венца. А холод и тьма продолжили лишь сгущаться и крепчать.