Те, кто видели конец

Примечание: надеюсь, вас это заинтересует. Приятного прочтения) Три. Два. Один. Серебряные путы пали с глухим звоном — и время впервые за долгие века обрело смысл. Чёрно-переливчато-багряный стан скользнул, рассекая тьму, у подножия величественного трона. Там, где некогда алела мягкая подушка, теперь оставалось лишь её искажённое подобие — покрытое вековой пылью, опутанное паутиной, будто забытое даже самим временем. На ней покоился стеклянный шар. Холодный, как самая мерзлота. Подползши ближе, змея обвила его своим телом, сжимая, словно испытывая предел дозволенного. Медленно подняв голову, она раскрыла свои жёлтые глаза. В их мёртвом блеске жило нечто большее, чем величие: там было знание — древнее этого зала, древнее этих стен, древнее самой памяти. Величественная фигура на троне вздрогнула. То, что сотни лет казалось камнем, начало напоминать плоть. Багряные глаза раскрылись — и в тот же миг столкнулись с жёлтыми. Воздух сжался. Стеклянный шар пошёл рябью, будто от дыхания, которого не должно было существовать. Но трещина не появилась. Ничего не сломалось. Пока ещё. Было рано. Слишком рано для пробуждения Вестника беды. И потому пришлось ждать вновь — считать секунды, что резали тишину, словно лезвие, слушать, как молчание давит на разум. Ждать другого — белого и непорочного силуэта, того, кто поможет удержать шар над землёй и запустит необратимый процесс, меняющий само бытие человеческой души после смерти. И когда на земле раздался последний удар церковных колоколов, который угас в пустоте, мир, затаив дыхание, ожидал нового вмешательства высших сил. А вдали от Божьего взора, в далёкой и забытой деревне, под густым мраком — невидимым для простого люда, но остро ощущаемым хищным зверем — родилось человеческое дитя. Родилось не в доме и не под молитвами, а там, где тьма была не тенью, а присутствием: она дышала, слушала и ждала. Дитя было рождёно оленем. При обстоятельствах столь чудных, что даже лесные духи, бродившие неподалёку, никогда бы не осмелились говорить об этом вслух — даже между собой. В чаще сошлись два благородных зверя, сцепившись в поединке — рога к рогам. Земля летела из-под копыт, а воздух звенел, словно струна, натянутая до предела. У одного оленя почернели глаза, и чёрная кровь полилась из них. Взревев, он рванулся вперёд, пронзив чрево другого. Кровь смешалась с мхом…и из раны раздался плач. Не рёв звериный — а плач младенца, тонкий, хрупкий, человеческий. И кто бы мог подумать, что победитель, склонив голову, произнесёт не рёвом, а «человеческой речью: — Люцифер. Имя прозвучало тихо — но его услышал весь лес. Всё стихло, словно признавая появление того, кто имел власть над всем когда-то. Неподалёку бродил охотник. Он шёл, словно в трансе, не понимая, почему ноги несут его туда, куда человеческая нога ступать не должна. Увидев ребёнка в крови, в чреве мёртвого оленя, он не содрогнулся. Будто нечто более древнее, чем страх, велело ему протянуть руки. Он забрал младенца и, омыв его в ручье неподалёку, назвал его именем звезды, что светит даже тогда, когда звёзд не видно за густыми тучами. И будет он растить его, как родного сына. Ибо сердце его было ранено когда: глядел он на избранницу свою, которая, пережив тяжёлую болезнь, утратила возможность жизнь дарить. И в их доме давно поселилась тишина, отражающаяся от безмолвных стен. Долго они молились. Благодарили Бога за этот желанный дар. Свечи горели ровно, слова звучали искренне, а вера в сердце становилась всё яснее. Но они не знали, что вместе с ребёнком в дом вошла и тьма, под которой к Богу не докричишься ты вовек — ни шёпотом, ни криком, ни кровью. И даже если бы спустились живые архангелы во плоти — и те не смогли бы обратиться к Господу своему.