Те, кто видели конец

Примечание: Я, как не слишком привередливый автор, после одного «жду продолжения» даю его. Приятного прочтения. Рос Люцифер на удивление красивым ребёнком — с той красотой, что не кричит, а тихо притягивает взгляд. Его голубые глаза были светлыми и глубокими, словно чистое небо после дождя, а светлая кожа всегда хранила заметный, живой румянец. Когда он улыбался, появлялись ровные, белоснежные зубки — будто маленькие бусинки. Волосы у него были мягкие, слегка волнистые, с лёгким коричневатым оттенком — словно сама природа нарочно оставила в этой почти ангельской внешности знак. Напоминание о том, что эта душа уже не совсем чиста, не совсем светла. Будто под светлой оболочкой скрывалось нечто терпеливое и молчаливое, то, что ждёт своего часа. И живостью, и смекалкой он тоже не был обделён. Но никогда не перечил родителям, охотно помогал по хозяйству и имел доброе сердце. Люди часто говорили, что он весь пошёл в мать. Но была в нём одна особенность, о которой не хотелось рассказывать людям — осудят. Хотя родители каждое воскресенье ходили в церковь, Люцифера с собой больше не брали после первого похода. Это случилось, когда он был ещё совсем маленьким. Стоило им приблизиться к церковному двору, как ребёнку внезапно стало плохо: его начало трясти, словно от холода, дыхание сбилось, а в глазах появился страх — глубокий и непонятный. С тех пор родители решили: лучше оставлять сына дома. Семья жила хоть и не богато, но в достатке. Одет он был опрятно, сыт, но вовсе не заносчив. К работе — проворный: и в поле поможет, и на охоту сходить не против, хоть сам убивать животных не любил — чаще просто помогал носить туши, работал и на кухне, и в кузнице. Именно кузница стала для него особым местом. Ещё совсем маленьким он прикипел к ней сердцем. Его завораживало, как из-под тяжёлого отцовского молота рождаются вещи: причудливые украшения в форме животных, кованые узоры, что в будущем украсят чьи-то ворота или ножи. В каждом движении Василия чувствовалась любовь к ремеслу и упорство, которые он передавал сыну без слов. Однажды, когда Люциферу было не больше шести лет, он стоял рядом и смотрел, как отец работает. Мальчик вертелся под ногами, заглядывал в каждый угол, совал нос туда, куда не следовало. И в одно мгновение — неловкое движение. Он опрокинул ведро с водой, в которой остужались раскалённые детали. Крик разорвал воздух кузницы. Кипяток ошпарил руки и ноги мальчика, оставив страшные, багрово-красные ожоги. Василий сорвался с места, подхватил сына на руки, не помня себя от ужаса. — Держись, сыночек… потерпи… — шептал он, бежа изо всех сил. Он понёс Люцифера к ближайшей знахарке — Мокрыне. Люди иногда называли её ведьмой, но когда приходила беда, именно к ней шли первыми. Мокрына открыла дверь ещё до того, как Василий успел постучать. Увидев мальчика у него на руках, она побледнела. Её взгляд скользнул не только по ребёнку, но почему-то и за их плечи. Тень за ними была какой-то неправильной — она шевелилась, будто жила собственной жизнью, не подчиняясь ни свету, ни телам, от которых должна была зависеть. — Заходи… быстро, — резко сказала она. Когда мальчика усадили на лавку, его плач стал ещё громче. Но Мокрына вдруг напряглась. Она наклонилась ближе — и увидела то, чего не должен был видеть никто посторонний: под отчаянный плач ребёнка раны начали… затягиваться. — Василий, — сказала она низко и твёрдо. — Выйди. — Что?! Я никуда не пойду! Это мой сын! — вспыхнул мужчина. — Если хочешь, чтобы он жил и был здоров — выйдешь, — отрезала Мокрына. — Да что ты такое говоришь?! — Ты не должен видеть, как ведьмы работают, если жить хочешь, — её глаза вспыхнули. — И никто не должен. Убирайся прочь, пока я ещё прошу. Между ними пролетела искра. Василий сжал кулаки, но в конце концов вышел, с грохотом захлопнув дверь. Что-то в голосе Мокрыны заставило его подчиниться. — Тьфу. Проклятая ведьма… — пробормотал он и начал напряжённо прислушиваться к тому, что происходило в доме. В доме стало тихо. Мокрина повернулась к мальчику и мягко заговорила: — Как тебя зовут, мальчик? — Лю… Люцифер… — ответил он сквозь слёзы. Она замерла. — Люцифер… — задумчиво повторила она. — Значит, падающая звезда… Она взяла его руку в свою. Прямо у неё на глазах кожа проходила все этапы заживления — так, как это должно было бы длиться месяцами. Ожоги третьей степени исчезали, будто их никогда и не было. — Сколько тебе лет? — прошептала она, почти не дыша. — Ш...шесть… — ответил он, всхлипывая. Истерика уже стихла — боль почти исчезла. — Слушай, — серьёзно сказала Мокрина, сжимая маленькие ручки в своих. — Это будет нашим секретом. Я перевяжу эти места, — она указала на ноги и руки, — бинтами с целебными травами, и папе с мамой — ни слова. Она приложила палец к губам и подмигнула. — А за молчание… — улыбнулась она. — Получишь конфетку. Из-за спины она достала большой, яркий леденец и протянула мальчику. Глаза Люцифера засияли. Он тут же взял сладость и принялся лакомиться, пока Мокрина смачивала бинты отваром трав и осторожно заматывала места, где ещё несколько минут назад были страшные раны. Закончив, она открыла дверь. Василий ворвался в дом, бледный как смерть. — Если, не дай Бог, вы с матерью снимете бинты, — холодно сказала Мокрына, — я вас обоих четвертую на месте. Придёте через четыре дня — на перевязку. Василий лишь кивал, благодаря снова и снова. Когда он выходил, Мокрына встала на пороге, опершись плечом о косяк. — Помаши тёте, — попросил отец. Люцифер помахал одной рукой, а другой держал уже надкушенный леденец. Мокрына смотрела молча. Тень за их спинами словно успокоилась и стала обычной…