Остаться незамеченным

Асфальт плыл перед глазами Майкла. Один единственный раз он решил дойти в школу пешком и крупные капли рванули из темных туч, будто смеялись и указывали на его безрассудство. Кудри мокли, теряя объем, и неприятно липли к бледному лицу. Шаг он не ускорил, лишь замотал головой по сторонам в поисках таких же неудачников на полупустых улицах. Промозглый ветер тянулся вдоль спины, сковывал ладони прохладой, как оковы, и притормаживал каждое резкое движение Майкла. Парк и ближайшая кофейня казались ярким соблазном в этот момент — лишь немного согреться и смочить горло чем-то приятным. От фантазии Майкл почувствовал горсть рассыпающихся мурашек вокруг шеи и рук. Его голова невольно втянулась в плечи. Он опустил голову, всматриваясь в носки обуви. Ужасно грязные. Уильям бы убил за такое. И шаг Майкл всё-таки ускорил почти втрое. Наконец Майкл выдохнул, дойдя до простой кофейни почти в самом начале парка. Джаз, пластинки, аромат кофе и эклеров дурманили каждый раз по-новому и убаюкивали его. Он стянул куртку и уселся у окна. Люди вокруг будто были лучше. Лучше во всём. В движениях, в голосах, в поведении, во внешности. Майкл покосился на вешалку, прокралось яркое чувство, что его куртка пустит литры воды из себя, заливая плитку зала. Он тихо выдохнул и выпрямился, как от удара, когда официантка склонилась рядом, кладя меню на лакированную, чуть подстертую поверхность. — Чай. Черный. И пончик, — не успела отойти девушка, как Майкл процедил ей, едва сдерживая дрожь то ли от холода, то ли от переизбытка резкого тепла кофейни. Девушка просто кивнула, Майкл не смотрел ни на её лицо, ни на её спину, когда та удалялась к стойке. Он лишь повернул голову, задерживая свой взгляд на мальчике. Рыжий, пухлый, не милый и недостаточно противный. Обычный ребёнок. Но взор Майкла вцепился мёртвой хваткой. Над мальчиком склонился мужчина. Такой же рыжий и крупный в клетчатой рубашке зеленого цвета и с густыми усами на веснушчатом лице. — Лепреконы... — Майкл отвернулся к окну, но мышцы шеи, словно живя свою жизнь отдельно от сознания Майкла, повернули его обратно к этой картине. Или Майклу лишь хотелось верить, что это всё — сведение мышц, а не собственное желание глазеть на миловидного отца и его сына. И вот мальчик уже висел на шее родителя, вжимаясь в плечо. Его короткие ножки оторвались от пола с такой устойчивой невесомостью, когда мужчина поднял его на своих руках, обнимая в ответ, что Майклу казалось, словно все его внутренности на миг испарились — слишком пусто, слишком чисто. Слишком хорошо. И вдруг они окаменели, обретая ещё больший вес, нежели раньше. Майкл повёл шеей в бок и зажмурился. Было почти больно и он не понимал физически ли. Когда-то и он был на месте этого ребенка. Когда-то и его отец обнимал, поднимая над землёй и гарантировал безопасность. Теперь всё, что гарантирует Уильям: ежедневный холод, равнодушие и полное игнорирование Майкла в своём поле зрения. Порой Майклу казалось, что его разум стирает голос отца, если не лицо. Дотошно и смешно — видеться каждый день и не видеть. Майкл уставился в деревянное окно. Рама была огромной даже сейчас в его шестнадцать. Он приходит сюда каждый год с тех пор, как в первом классе отец показал ему это место. Майкл любил это место и ненавидел. Любил за то, что оно хранит тепло и не меняется спустя стольких зим, событий, радости и злости. И ненавидит то, что человек, познакомивший его с маленьким укрытием больше не ступает и ногой не только сюда, но и в жизнь Майкла, даже не мочит край туфли его утекающего сознания. Есть перехотелось. Пить тоже. К разочарованию и злости, что грели вместе, подкрадывалось кое-что ещё. Саднящее, разбивающее лёд и поглаживающее трещины одновременно. Ностальгия. Её Майкл ненавидел каждым оставшимся куском своей души. Одно чувство, а заставляет вспоминать и понимать так много, что хотелось утопиться. Он отпил чай. Уже остывший и горький. Горло пересохло и он осушил небольшую чашку парой глотков. Скривился так, будто выпил виски и, оставив под блюдцем купюру, поспешил выйти из кофейни. Дверь хлопнула за его спиной глухо и слишком резко. Майкл вздрогнул, будто его поймали на чём-то постыдном. Он даже успел обрадоваться, что его физиономию в тот момент никто не видел. Дождь снова ударил в лицо почти сразу, холодный и прямолинейный, без пощады и намёка на сочувствие. Майкл остановился на секунду под широким дубом, вжимая подбородок в ворот куртки, и поймал себя на мысли, что не хочет возвращаться никуда — ни в школу, ни домой. Любое направление казалось одинаково неправильным. Мокрая верхняя одежда ощущалась на нем так же противно и липко, как и та грусть с воспоминаниями, которые он оставил позади себя. Он не хотел смотреть по сторонам. Не хотел снова узнавать знакомые тропинки и выложенную плитку в парке. Не хотел больше ощущать то, что он нуждался в нём. В Уильяме. Это было хуже проигрыша. Майкл не знал, который сейчас час, не помнил, какой первый урок. Ему казалось, что за его спиной отступает океан и догоняет его уже с цунами из самокопания. Теперь он просто спешил уйти, скрыться хоть куда-то. Но Майкл уже и не спешил в школу, там было не лучше. Он знал это слишком хорошо. Шёпот за его спиной, слишком долгие, назойливые взгляды, внезапный смех, когда он проходил мимо. Его не унижали публично, он не занимал типичную позицию изгоя — будь оно так, было бы даже проще. Майкла будто медленно стирали, вычеркивали, усмехаясь и оставляя на месте лишь неловкую тень и грязь. Даже в школе. Даже дома. Учителя делали вид, что ничего не происходит, а одноклассники — что его не существует, пока им не становилось скучно изо дня в день. И тогда Майкл становился удобной мишенью. Не слишком странный, чтобы защищать ближних. Не слишком обычный, чтобы принять всю груду грязи в свою сторону. Майкл просто болтыхался где-то на краю водопада. Он не был врагом — врагов превозносят и одаряют вниманием. Он был чем-то между. Майкл был тем, о ком говорят вполголоса и смеются слишком поздно, чтобы он ничего не понял. Учителя называли это «переходным возрастом» то ли для всех, то ли для одного Майкла Афтона. А одноклассники называли это поводом. И Майкл точно знал, что если он опоздает или не придёт вовсе, заметят это только в журнале, если не на тройку лишних глаз больше. В худшем случае вызовут отца, но и страха не было — пусть хоть что-то сделает, пусть хоть как-то обратит на него внимание. Без него было невыносимо. Но и с ним — тоже. Майкл плёлся, не разбирая дороги, позволяя ногам вести себя куда угодно и при этом не плестись в узел. Дождь уже не раздражал — он становился фоном, равномерным шумом, заглушающим всё лишнее снаружи и внутри. Капли на лице смешивались с чем-то тёплым, и Майкл злился на себя за то, что не мог понять, что это — один лишь дождь или унизительные слёзы? Он вспомнил, как однажды опоздал в школу почти на час. Тогда никто не спросил почему. Никто не посмотрел дольше положенного. Лишь размашистая отметка в журнале и равнодушное «садись». Тогда Майкл понял, что может исчезнуть немного сильнее, запрятаться глубже — и мир даже не качнётся, всем будет всё равно. Эта мысль почему-то пугала и одновременно приносила странное облегчение. Если бы он свернул сейчас, ушёл глубже в парк, сел под одним из старых деревьев и остался там до темноты — вряд ли кто-то заметил бы. Отец бы не искал. В школе бы пожали плечами. Мысль была простой и оттого особенно страшной. Майкл ускорил шаг, будто убегал от неё. Он не знал, куда идёт, но он всё ещё перебирал ногами. Значит что-то внутри него пока не сдавалось.