Остаться незамеченным

Сначала был шум. Не резкий — глухой, фоновый, будто мир работал где-то за стеной и давил барабанные перепонки. Майкл открыл глаза не сразу, словно веки были спаяны. Свет был тёплым, жёлтым, неровным. Где-то мелькали яркие круги светомузыки. Воздух пах чем-то далёким с кислой нотой холодного металла, подгоревшим тестом и чем-то сладким, липким, от чего першило в горле. — Майки, — позвал кто-то, и это слово ударило прямо в сердце, болезненно и одновременно странно притягательно. Он обернулся. Сэм стоял у стола, раскачиваясь с пятки на носок, держал белую салфетку, испачканную соусом. Чарли сидела рядом, болтая ногами, слишком короткими для высокого стула. Всё это было Майклу знакомо и отдалённо одновременно, как смутное отражение на дне колодца. — Папа здесь? — спросил Майкл, и голос сорвался чуть выше обычного. Словно только его маленькая надежда на контакт с ним могла выставить Уильяма целым и невредимым прямо перед его глазами. — Он только что был, — Сэм пожал плечами, отворачиваясь к сцене, на которой красовалась троица аниматроников. Слова задели что-то внутри, посылая импульсы зарождающейся тревоги, и сердце Майкла послушно забилось в такт. В груди проскользнуло странное тепло, переходящее в холод — как будто на мгновение кто-то коснулся его плеча, не существуя. Он резко повернулся, и зал пиццерии растянулся. Стены уходили дальше, чем должны, столы с белой скатертью изогнулись дугой, а фигуры родителей и их детей потемнели, как тени. И они сгущались, пряча отчужденный силуэт отца, будто бы кто-то намеренно держал его в поле недосягаемого. Майкл увидел Уильяма у дальнего прохода. Тот стоял вполоборота, высокий, неподвижный. Свет ложился на край щеки и манжет идеально выглаженной рубашки. Майкл сделал шаг вперёд, и пол тихо треснул. Он судорожно обернулся. Тишина. Ни детей, ни музыки, ни яркого света. Словно мир разрешал только этот звук и больше ничего. — Пап, — сказал он. Потом громче: — Пап. Но Уильям не обернулся. Майкл ускорился. Пол сопротивлялся шагам, воздух густел, не давая сделать вдох полной грудью. Чем быстрее он шёл, тем дальше казался отец. Но внутри Майкла что-то тянуло к нему почти физически, натягивая узду. Как будто кожа помнила ладони и объятия, которых почти не было. — Пап! — Майкл сорвался на крик, топая ногой. Он на секунду опустил голову, смотря на свои пухлые детские кулаки. — Майкл? Уильям резко остановился, а Сэм, словно подкравшаяся змея, оказался слишком близко. Его взгляд серьёзный и настороженный. Почти выжидающий. Но Майкл уже не видел его — всё внимание сосредоточилось на силуэте отца. — В чём дело? — Сэм потянул плечо Майкла. — Я… я видел его, — выдохнул Майкл, и в груди словно вспыхнуло лёгкое, странное тепло. Сердце подпрыгнуло, и кожа покалывала, словно кто-то провёл кончиками пальцев вдоль предплечья, едва касаясь. — Кого — «его»? — Отца, — сказал он тише, и вновь ощущение физической близости прокатилось по груди. Тот миг, когда ладонь могла бы коснуться, но не коснулась, оставил отпечаток. — Точно «отца»? — Сэм съязвил. На его детском лице проступила совсем недетская суть. Мир дрогнул. Свет мигнул. Чарли исчезла совсем. Майкл проснулся с резким вдохом, словно вынырнул из холодной воды. Капля пота скользнула вдоль позвоночника. Потолок вызвал головокружение своим грязновато-белым цветом и почти физическим давлением. Лампочка гудела над головой. Пиццерия. Он здесь и, кажется, уснул. Майкл встал, сердце ещё дрожало, передавая вибрацию в плечи. И тогда он услышал шаги — уверенные, размеренные. Это точно был отец. Уильям стоял у служебного выхода. Спиной к нему. Силуэт слишком реальный для сна. Майкл щипнул кожу, зажмуривая глаза. Ресницы распахнулись — отец не исчез. Майкл замер боясь, что ещё одно лишнее движение — и тот снова растворится. — Ты не должен спать здесь, — сказал Уильям ровно. Голос тихий, но Майкл уловил в нём едва заметное ускоренное дыхание и тонкое, почти незаметное сужение век вокруг серых зениц. Но всё это дошло до него даже на расстоянии, внедряя напряжение. — Я… — проговорил он, горло сжалось. — Мне приснилось. Уильям тяжело вздохнул. Майкл ощутил это как медленное, но сильное давление чужих ладоней на плечи. Он уловил скользнувший взгляд отца по его лицу, задержавшиеяся на влажных прядях волос, на губах, на взгляде. На мгновение всё пространство между ними стало плотным, почти ощутимым. Майкл перестал дышать. Сердце бешено колотилось, но он не шевельнулся. Ладонь отца оставалась при себе, но Майкл почувствовал её прикосновение в себе как толчок, тёплое напряжение, которое он сам интерпретировал как внимание. Иначе думать он не хотел. — Домой, — коротко сказал он. — Ты выглядишь ужасно. Уильям оторвал взгляд первым. Никаких вопросов и никаких уточнений. Но Майкл почувствовал странное облегчение, почти болезненное, и одновременно тянущее, томительное желание быть рядом, хоть на миг, на долю секунды. Они вышли вместе. Ночная улица встретила холодом и пустотой. Небо казалось подозрительно широким и манящим после душного служебного помещения. Майкл шёл чуть позади, ловя себя на том, что всё ещё боится упасть в сон и не понять, где реальность. вдруг он просверлит дыру в спине отца, проснётся и снова будет пусто. Но холод неприятно колол в ладони, доказывая бодрствование. Он спрятал руки в карманы. Слипшиеся кудри болтались перед глазами, но убирать их он не собирался. Возможно, так его взор исподлобья в затылок отца станет не таким подозрительным. Глухой стук туфлей Уильяма казался эхом среди улиц, равномерным метрономом. Майкл ловил ритм шагов отца, подстраиваясь под него, словно если собьётся — тот медленно развернется с искрой гнева в глазах, но лицо будет идеально ровным. Холод усиливался и Майклу казалось, что только внутри него. Воздух резал лёгкие, но он не спешил ускориться. Фонари вытягивали тени, оставляя на асфальте парковки странные фигуры. Тень Уильяма простилалась длинно и чётко. Майклу казалась, что сейчас она накроет его с головой и вдавит в землю. Он поймал себя на мысли, что смотрит не вперёд, а туда, где заканчивается воротник пальто отца. Где ткань чуть примята, как будто её часто касались пальцами, стараясь пригладить идеально ровную линию. Мысль была липкой и одновременно притягательной. — Ты говорил во сне, — сказал вдруг Уильям, не оборачиваясь. Майкл вздрогнул. Он не сразу понял, о чём речь, как перед глазами опустилась пелена из отрывков кошмара. Майкл мог назвать это жутким кошмаром. — Я не… — начал он и замолчал. Уильям остановился. Ещё секунда и Майкл бы врезался в него, но затормозил в последний момент. Расстояние между ними сократилось до минимума. Слишком близко, чтобы это можно было списать на случайность. Ноги Майкла словно нарошно сбивались, теряя координацию и устойчивость. Уильям медленно повернулся. Не полностью, а лишь вполоборота. Свет фонаря падал ему на лицо неровно, выхватывая линию скулы, тень под глазами, напряжение гладкой челюсти. Он смотрел на Майкла долго. Не строго, без толики злобы. Он смотрел слишком внимательно. Майкл почувствовал, как кожа на руках покрывается мурашками. Ему вдруг стало тесно в собственном теле, как будто оно реагировало быстрее, чем разум позволял и что-то внутри норовило сбежать, оставив его амплуа без сознания. — Ты плохо врёшь, — сказал Уильям тише, чем раньше. Майкл кивнул, не доверяя ни голосу, ни себе. Он чувствовал этот взгляд физически, как давление и тепло, сосредоточенное где-то в груди. Хотелось шагнуть ближе или отступить, срываясь на бег. Он не сделал ни того, ни другого. — Идём, — сказал Уильям уже привычным, отстранённым тоном. Он снова развернулся и пошёл дальше, словно ничего не произошло. А Майкл остался стоять ещё секунду. Сердце билось слишком громко. Он чувствовал фантомное прикосновение, которое резко оборвали. Он догнал отца быстро. Теперь шёл чуть ближе, почти наступая на пятки. Ему было всё равно, выглядит ли это странно. Сегодня отец не исчез. И эта мысль оседала внутри тяжёлым, сладким грузом. Майкл знал, что ему этого мало. Он знал, что доля внимания, которое он получил сегодня — капля в океане, который он заслуживает и хочет получить больше. Но на сегодня достаточно, чтобы продолжать.