Трещина

Передовой лагерь располагался в узкой долине, где камень выходил на поверхность острыми, рваными гребнями. Красный лириум был виден даже отсюда — прожилки в скалах светились тускло, как тлеющие угли под слоем пепла. Воздух здесь был неправильным. Густым. От скал тянуло не просто холодом, а сладковатым металлическим привкусом, который оседал на языке. Ферра стояла у края лагеря. Она не разглядывала стены крепости — её взгляд скользил ниже, по линиям подхода. Там, где завтра снег превратится в грязное месиво. За спиной скрипнул наст. Каллен остановился рядом, но не слишком близко, соблюдая уставную дистанцию. — Разведка подтвердила, — сказал он, не поворачивая головы. — Основные силы внутри. Храмовники. Заражённые. Его голос был ровным. Идеально откалиброванным инструментом. Ни дрожи, ни лишней эмоции. — Потери? — спросила Ферра, не глядя на него. — Если пойдём в лоб — значительные. Если через восточную стену под прикрытием магов… — он сделал короткую паузу, словно сверяясь с невидимым списком. — Приемлемые. Она повернулась к нему. В свете луны его профиль казался высеченным из камня. Он не спал третьи сутки. Он находился в сотне шагов от залежей красного лириума, который кричал дажеу нее в голове. Но он выглядел… безупречно. Слишком безупречно. Ни тени усталости. Плечи расправлены, руки спокойно лежат на эфесе. Он был похож не на человека, а на готовую к спуску пружину, которую сжали до предела. Это должно было успокоить её — видеть своего Командора в такой форме. Но вместо этого где-то под рёбрами шевельнулось глухое, неприятное чувство. Словно она смотрела на идеально гладкий лёд, зная, что под ним — чёрная вода. — Ты уверен? — спросила она тихо. — Да, — ответ прозвучал мгновенно. — Я поведу авангард сам. Ферра задержала взгляд на его лице. Искала признаки страха, боли, борьбы. Не нашла ничего, кроме ледяной решимости. — Мне нужно уехать до рассвета, — сказала она, возвращаясь к тону Инквизитора. — Лелиана настаивает. Разведка нашла следы ещё одной ячейки на равнине. Если мы возьмём эту крепость, но упустим курьеров, всё будет зря. Каллен чуть сильнее сжал пальцы в перчатках. Кожа скрипнула. — Разумно, — кивнул он. — Здесь мы справимся. Твоё присутствие нужнее там. Он подтвердил её выбор. Эффективность. Разделение задач. Ферра знала: она могла бы остаться. Могла бы настоять. Но зачем? Он — профессионал. Он говорит, что справится. Она верит ему, потому что хочет верить. Потому что ей проще уехать на равнину, чем стоять здесь и слушать этот сводящий с ума гул в камнях. — Я доложу о результате, как только крепость будет зачищена, — добавил он. Ферра сделала шаг ближе к свету костра. На секунду её лицо утратило непроницаемость. — Береги людей, Каллен. — Она помолчала и добавила совсем тихо, почти шёпотом: — И себя. Не геройствуй. Уголок его губ дёрнулся — тень улыбки, которая не коснулась глаз. — Всегда, Инквизитор. Она развернулась резко, по-военному, и пошла прочь, не оглядываясь. Каллен остался стоять. Он смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в тенях палаток. И только когда она исчезла, маска дала трещину. Он судорожно выдохнул, опираясь рукой о холодный камень стены. Красный лириум внизу отозвался на его слабость радостной пульсацией. Кристаллы «пели», резонируя с его собственной кровью, скручивая внутренности в тугой узел. Тело горело. Его знобило так, что зубы пришлось стиснуть до скрипа. — Всегда... — прошептал он в пустоту, чувствуя, как сводит руки. Ему нужно было поспать. Хотя бы час. Но он знал, что если закроет глаза сейчас, песня лириума станет только громче.

*****

Штурм начался до рассвета. Небо было низким и мутным, словно кто-то растёр по нему пепел. Крепость красных храмовников возвышалась над долиной, и прожилки лириума в её стенах светились ярче с каждым ударом барабанов. Этот свет бил по глазам, резал, будто кто-то водил ножом изнутри черепа. Воздух внутри крепостных стен был другим. Густым, спёртым, с металлическим привкусом на языке. Не кровь — ещё нет. Лириум. Кровавые прожилки на тёмном камне стен светились тусклым, болезненным светом, как гниющие вены. С каждым вздохом сладковатая пыль оседала в лёгких, и Каллен чувствовал, как в ответ запела его собственная кровь. Не звук — ощущение. Тонкая, мерзкая вибрация под кожей, в зубах, в старых рубцах памяти. Красный — не такой, как обычный. Грубее. Громче. Он не шептал. Он требовал. Мир начал дробиться. — Левая башня! Огонь! — крикнул кто-то. Каллен отдал команду, голос ещё держался на привычной жёсткости. Но пальцы в перчатках уже плохо слушались. Когда он поднял щит, чтобы прикрыть молодого лекаря, рука дрогнула. Щит встал под углом. Удар магии пришёлся не по центру, а соскользнул, опалив краем его латную перчатку. Кожа под ней заныла. Контроль. Только контроль. Он видел их — красных храмовников. Они не уставали. Их глаза горели тем же алым светом, что и стены. Они не кричали от боли, не замедлялись от ран. Один из них, с мечом по рукоять в животе, продолжал двигаться, пока солдат Инквизиции не отрубил ему голову. Эффективно. Бесчувственно. Идеально. И Каллен, с дрожью в коленях и песнью лириума, выворачивающей кишки, завидовал. Нет, не их безумию. Их ясности. Отсутствию этой раздирающей тело и разум слабости. — Вперёд! — крикнул он, и голос прозвучал чужим. Красный лириум в стенах вспыхнул ярче, и в этот момент его накрыло полностью. Не боль. Воспоминание. Киркволл. Казематы. Запах крови и лириума. Он снова был тем самым человеком, который не знал, где кончается приказ и начинается зверство. Он пошатнулся. Мир накренился, и в этом перекошенном пространстве он вдруг ясно понял: если я сейчас упаду — они умрут. Не абстрактно. Конкретно. Поимённо. Это случилось у внутренних ворот. Прорыв. Его люди залегли под шквалом стрел и магии. Нужно было дать приказ. Простой приказ. Всего несколько слов. Каллен видел, как левый фланг захлебывается: огромный красный храмовник, чьё тело превратилось в сплошной зазубренный кристалл, одним ударом размозжил щит и грудную клетку ближайшего пехотинца. Командор попытался крикнуть о перегруппировке, но вместо слов из горла вырвался лишь сухой, жалкий хрип. Звуки битвы — лязг стали, предсмертные хрипы, рев пламени — вдруг слились в одну невыносимую, вибрирующую ноту, которая выжигала разум изнутри. В десяти шагах от него молодой рекрут, чьё имя он вспомнил мгновенно — Ренни, — вскинул меч, ища глазами своего лидера, ожидая команды, спасения. Но Каллен не мог даже поднять руку. Его тело, охваченное судорогой, превратилось в чужую, неповоротливую клетку. Он видел, как красный меч заносится над головой мальчишки, видел ужас в его глазах и осознавал с ледяной ясностью: его гордость, его упертый отказ от «цепи Ордена» сейчас стоят жизни этому ребенку. И всем остальным. Это был уже не штурм, это была бойня, в которой он — оглушенный и дрожащий — был бесполезен. Он стиснул зубы и полез в сумку на поясе. Пальцы дрожали. Не от страха — от того, что тело уже кричало, требовало вернуть утраченное. Маленький флакон был тёплым, будто живым. Запах — резкий, знакомый до тошноты. «Один раз», — сказал он себе. Ради них. Он не молился. Не искал оправданий. Просто сделал шаг в сторону, прикрывшись щитом, и сделал глоток. Мир схлопнулся. Сначала — огонь. Не тепло. Острее. Чище. Белый, обжигающий всплеск где-то за грудиной, который выжег всё: песню, боль, туман, сомнения. Дрожь в руках прекратилась мгновенно, будто её и не было. Мир встал на свои места. Тело снова было его. Сильным. Выносливым. Послушным до кончиков пальцев. Лириум разлился по венам, и вместе с ним пришло то, что он ненавидел больше всего. Уверенность. Он вёл своих людей через двор, через ворота, в самую гущу крепости. Его приказы были безупречны. Его удары — смертоносны. Потери были минимальны. Внутри не было места страху. Не было места стыду. Не было даже места ему самому, Каллену, с его болью и сомнениями. Был только Командор. Крепость пала быстро. Слишком быстро. Когда последний красный храмовник рухнул на камни двора, Каллен стоял посреди этого хаоса — прямой, спокойный, собранный. На его губах не было улыбки, но внутри всё было… ровно. Он знал: штурм прошёл идеально. И где-то очень глубоко, за этой ясностью, за этой холодной эффективностью, что-то тихо, почти неслышно, сломалось. Но лириум был слишком громким, чтобы это заметить.

*****

Командная палатка была освещена жёстко и ровно — фонари под потолком давали холодный, почти дневной свет. На столе лежала карта крепости, прижатая ножами и кружками. Красные отметки были уже зачёркнуты. Почти все. — Южный бастион зачистить полностью. Пленных — отдельно, под охрану, без допросов до утра. Лекари — туда, где пролом в стене, — голос Каллена был спокоен, точен, без единой лишней ноты. — Интендантам проверить запасы. Раненых с красным заражением — изолировать немедленно. Офицеры кивали быстро, почти синхронно. Никто не перебивал. Никто не задавал лишних вопросов. Ферра стояла у входа в палатку, не мешая. Она не объявляла о себе — и он всё равно знал, что она там. Не обернулся, не сбился. Только один короткий жест ладонью, едва заметный, — и последний из офицеров закрыл за собой полог. В палатке стало тихо. — Крепость взята, Инквизитор, — сказал он, уже поворачиваясь к ней. — Потери минимальные. Основные силы противника уничтожены. Оставшиеся отступили в горы, без снабжения они долго не продержатся. Безупречно. Лаконично. Правильно. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она молча подошла. Не к столу. К нему. Слишком близко. Нарушая все дистанции, положенные между Командором и лидером. В этом не было интимности. Это был инстинкт — хищницы, учуявшей кровь. Она почти уткнулась носом в ворот его мундира, в густой мех накидки. Вдохнула. Резко, коротко. И отшатнулась быстрее, чем подошла. Запах. Запах ударил мгновенно. Горький металлический запах. Старый, знакомый до боли. Тот самый — из детства. Камень, холод, кровь, лириум. Круг Оствика. Дом. Дядя. Братья. Место, где магия всегда была приговором, а милосердие — роскошью. Её плечи дрогнули. — Лириум, — прошептала она одними губами. Он не стал отрицать. — Этого требовали обстоятельства. Не оправдание. Констатация факта. Так же спокойно, как он отдавал приказы минуту назад. Она молчала. Смотрела на него внимательно, долго, будто запоминая. Он чувствовал этот взгляд даже сквозь прозрачную, сияющую прохладу, разлитую по венам. Обычно под этим взглядом он начинал оправдываться. Или защищаться. Или злиться. Сейчас — ничего. — Вы выглядите… хорошо, Командор, — сказала она наконец. Он уловил всё сразу. Не слова — смысл под ними. Она поняла. Не осудила. Не приказала. Не отстранилась. В её глазах не было гнева. Не было страха. Только понимание — и едва заметная, тихая грусть, от которой внутри что-то болезненно дёрнулось, но лириум тут же заглушил это чувство, не дав ему оформиться. Он кивнул. Так же чётко и сдержанно, как минуту назад офицерам. А Ферра уже отворачивалась, и он знал: позже, когда ясность схлынет, именно этот взгляд будет возвращаться к нему снова и снова.

*****

Лириум кончился. Не резко, не с хлопком. Он просто потихоньку выцвел из мира, как краска с плохой ткани, оставив после себя всё ту же картинку, только тусклую, грязную и бесконечно усталую. Боль вернулась не ударом — она проступала изнутри, как синяк, наливаясь тяжёлой, тупой пульсацией в каждом суставе, за каждым ребром. Голова была пропитана кислотой. Мысли, которые под голубым ядом текли чётко и холодно, теперь валялись в беспорядке, обрывками, и каждый обрывок был с шипами. «Идеально. Безупречно. Победа». Слова звенели в ушах пустой, металлической насмешкой. Он лежал на походной койке в своей палатке, уставившись в потолок из грубой ткани, и чувствовал, как под рёбрами медленно, неумолимо надувается шар стыда. Он был не героем. Он был обманщиком. Он снова стал тем, кем клялся не быть. И самый ужас был в том, что это сработало. Люди живы. Крепость взята. Его слабость принесла победу. И от этого было не отвертеться. Он слышал шум лагеря за стенкой палатки — шаги, скрип повозок, приглушённые голоса. Мир шёл дальше. А он застрял здесь, в этом липком коконе из собственного поражения. Полог приоткрылся без стука. Лёгкий скрип колец, поток холодного ночного воздуха — и звук чужого дыхания. Ферра. Каллен дёрнулся, пытаясь сесть, принять уставную позу — рефлекс, въевшийся в подкорку. Тело не послушалось. Рука подогнулась, и он рухнул обратно на подушку, судорожно хватая ртом воздух. Позор. Абсолютный, голый позор. Он отвернулся к стене, чувствуя, как горят уши. — Уйди, — выдохнул он. Голос сорвался на хрип. Она не ушла. Шорох ткани. Скрип походного стула. Она села. Не рядом, не касаясь его — спасибо Создателю за это, — но достаточно близко, чтобы чувствовать её присутствие. Достаточно далеко, чтобы не нарушать границ. Он ждал. Ждал вопроса. Укора. Осуждения. Пришла только тишина. Густая, живая. Она не пыталась её заполнить. Она просто была. И от этого становилось одновременно легче и в тысячу раз хуже. Легче, потому что он был не один со своим позором. Хуже, потому что каждое её тихое дыхание напоминало ему, что она видела. Видела его безупречный, отравленный триумф. Видела, как он ломался. И теперь видела его расплату. Её молчаливое свидетельство было зеркалом, в котором он видел себя — разбитого, дрожащего, жалкого. Он сглотнул. Горло было пересохшим. — Зачем ты здесь? — его голос прозвучал хрипло, чужим, разбитым о тишину. Тихий вдох. — Потому что ты здесь, — просто ответила она. Горло перехватило спазмом. Это было хуже пощёчины. Это было признание того, что они связаны — не победами, а вот этой грязью, в которой оба барахтаются. Он зажмурился. Боль в костях усилилась, будто в ответ на эту слабость. Его всего трясло мелкой отвратительной дрожью, которую было не унять силой воли. Время превратилось в вязкую, болезненную жижу. Он проваливался в полубредовую дремоту, где красные храмовники смеялись его голосом, и выныривал обратно в палатку от скручивающей судороги. И каждый раз, открывая глаза, он видел её силуэт в полумраке. Его кираса лежала в углу кривой, тяжелой грудой. Ферра поднялась и, едва слышно звякнув металлом, переложила её на сундук, аккуратно расправив помятый меховой ворот. Она не смотрела на него, но он слышал этот звук — звук того, как она возвращает порядок в его личный хаос. Она не приводила в чувство его самого, она приводила в чувство Командора, когда сам он чувствовал себя никем. Он не просил воды — руки всё равно не удержали бы кружку. Не просил помощи. Она не предлагала. Они просто существовали в одном пространстве: он — в своей агонии, она — в своём решении не дать ему в ней утонуть в одиночестве. Это не было прощением. Это было что-то более странное и невыносимое. Это было соучастие. Когда первые бледные полосы зари начали проступать сквозь ткань палатки, боль наконец схлынула, оставив после себя лишь глухое, всепроникающее истощение. Он услышал, как она встала. — Мы выступаем через два часа, — сказала она уже обычным низким голосом, но без привычной командирской жёсткости. Просто информация. — Я распорядилась, чтобы твою лошадь подготовили. Она не спросила: «Ты сможешь?». Она знала, что он сможет. Потому что у него нет выбора. Он кивнул, понимая, что она не видит этого в полумраке. — Хорошо, — выдавил он. Полог снова скрипнул, и она ушла, впустив внутрь серый, холодный свет утра. Он остался лежать. Тело было разбито, разум — выжженным полем. Но в этой пустоте остался странный, едва уловимый отголосок тепла. Не от её слов — их почти не было. От её молчания. От её упрямого присутствия. Это не снимало вины. Не исцеляло боли. Но, чёрт побери, это давало точку опоры. Маленькую, неровную, но реальную. И на утро после срыва этого оказалось достаточно, чтобы заставить себя встать.

*****

Сон начался не с тишины. Он начался с запаха. Старая бумага, сухая кожа переплётов и пыль, танцующая в столбе солнечного света. Библиотека в Оствике. Полки уходили ввысь, казались бесконечными для семилетней девочки. Ферра увидела себя — маленькую, с растрёпанной косой. Она тянулась к книге на верхней полке. Корешок был ярким, синим с золотом, манящим. Пальцы едва касались его, но схватить не могли. — Желание, — прошелестел голос Кошмара. Он звучал не извне, а прямо в затылке. — Ты всегда тянулась к тому, что выше тебя. Чьи-то руки подхватили её под мышки. Сильные, мозолистые ладони, пахнущие оружейным маслом. Дядя. Он поднял её легко, как пушинку, позволяя взять то, что она хотела. Девочка прижала книгу к груди, смеясь. Солас стоял рядом. Ближе, чем раньше. Он почти касался плечом Ферры, наблюдая за воспоминанием с холодным, пристальным взглядом исследователя, который нашёл редкий образец. — Любопытно, — тихо произнёс он. — Ты помнишь не книгу. Ты помнишь его руки. — Она помнит власть, — возразил Кошмар. — Ощущение, когда кто-то сильный делает её больше, чем она есть. Сцена сменилась. Резко, как будто перелистнули страницу. Сад. Запах скошенной травы и нагретого камня. Ферра сидела на скамье, сжимая в руках вышивку, которую ненавидела. Она ждала. Сердце колотилось так, что отдавалось в горле. Шаги по гравию. Брат. Он вернулся из Круга. Стал выше на голову, шире в плечах, но в глазах застыла тень, которой раньше не было. «Останься», — билась мысль в голове той, юной Ферры. — «Не уезжай. Мне так плохо одной». — Как мило, — прошипел Кошмар, и его голос стал похож на скрип несмазанных петель. — Ты предлагала ему клетку, которую сама ненавидела. Разве это не высшая форма любви? Желать для другого того, что имеешь сама? Ферра дёрнулась, но Солас шагнул ближе. — Смотри, — сказал он мягко. — Не отворачивайся. Вспышка. Душная таверна. Гул голосов, звон кружек, запах дешёвого эля и жареного мяса. Ферра — наёмница. Доспех поцарапан, на щеке ссадина. Командир что-то рычит рядом, празднуя удачный контракт, но она не слушает. Она смотрит в угол. Он сидит там, откинувшись на спинку стула. Загорелая кожа, золотистые, выгоревшие на солнце пряди, наглая улыбка человека, который знает, что доживёт до утра. Внизу живота скручивается тугой, горячий узел. Она прикусывает губу и встаёт. — Голод, — усмехнулся Кошмар. — А как же романтика, Инквизитор? Просто животная жажда тепла, чтобы заглушить холод смерти, который ты носишь в себе. Ты использовала их. Как грелки. — Это называется жизнь, — процедила Ферра сквозь зубы. — Это называется потребление, — парировал Кошмар. Вспышка. Убежище. Снег, плавящийся от жара. Рёв дракона, от которого вибрируют кости. Она стоит перед Корифеем. Требушет нацелен. Лавина готова сорваться. «Пусть они уйдут», — думает она. И сразу под этим, ярче, острее, визгливее: «Я хочу жить. Создатель, я так хочу жить». — Как смело! — прошептал Кошмар. — Ты не жертвовала собой. Ты просто не успела убежать. Сцена изменилась мгновенно, погружая в темноту и холод. Комната в Скайхолде. Ночь. Каллен сидит на краю кровати, сгорбившись. Его трясёт. Судорога сводит мышцы так, что слышно, как скрипят связки. Ферра рядом, сжимает вокруг него кольцо рук изо всех сил, пытаясь удержать распадающуюся реальность, передать ему своё тепло. «Пусть это закончится», — шепчет её сознание. — «Пусть ему не будет больно». Солас отошел на шаг, Ферра почувствовала, как искажается пространство. — Слабость, — отрезал Кошмар. — Тебе просто не хотелось на это смотреть, так? Его боль мешала тебе. Она делала его бесполезным. — Ложь, — прошипела Ферра. И мир взорвался золотом и музыкой. Зимний дворец. Балкон. Холодный воздух Орлея, смешанный с ароматом духов. Каллен стоит рядом в парадном мундире, нелепый и прекрасный в этом змеином гнезде. Его сердце бьётся под её ладонью — сильно, прерывисто. Солас замер. — Этот образ… он стабилизирует тебя, — прозвучал его голос, тихий и задумчивый, больше для себя, чем для неё. — Интересно… — Нет, — сказала она. Воспоминание замерло, пошло рябью. — Нет. Образы дрогнули, закрутились в золотой вспышке. — Это — моё, — прошептала она. — Не для тебя. Не для него. Вон. Она махнула рукой, будто разрубая невидимую нить. Воспоминание рассыпалось тысячью золотых осколков. Балкон исчез. Музыка смолкла. Солас сделал шаг назад. На его лице на мгновение проступило удивление. Но под ним еле заметно пролегла тень уважения. Он кивнул, признавая её право, и отступил в темноту, растворяясь в ней. — Как благородно, — раздался смех Кошмара. Теперь они были одни. Темнота сгустилась, стала липкой. — Ты спрятала сладкую ложь, — прошептал демон, голос его доносился отовсюду. — Но от правды ты не спрячешься. Смотри. Смотри на то, чего ты действительно хотела. Новая сцена ударила её под дых. Крепость. Каллен стоит посреди двора, заваленного телами. Он прямой. Сильный. Его доспех сияет, на лице ни тени сомнения, ни тени боли. Он отдаёт приказы голосом, который не знает дрожи. Идеальный Командир. От него исходит запах — резкий, горький запах озона и крови. Запах лириума. — Смотри. Разве не прекрасно? Ты боялась его слабости — и он стал сильным, — шептал Кошмар, скрежет его голоса больше не был снаружи, он шёл изнутри. — Ты боялась потерять его — и он стал непобедимым орудием в твоих руках. Ты вылепила из него идеального защитника. И всё, что для этого потребовалось — немного твоего молчаливого одобрения... и его крови. Маленькая цена за совершенство, не так ли? — Нет, — выдохнула Ферра, пятясь. — Да! — голос демона стал громом. — Ты хотела эффективности. Ты говорила: «Береги людей». И он сберёг. Ты хотела победы. И он победил. Посмотри на него. Он совершенен. И он таким стал для тебя. Каллен в воспоминании повернулся к ней. Его глаза светились неестественным голубым огнём. — Крепость взята, Инквизитор, — сказал он своим обычным собранным голосом, голосом Компндора. — Я не выбирала такой цены. — Она попятилась, пытаясь найти опору. Но тишина внутри неё в ответ на слова демона была оглушительной. Её молчание громче любого приказа. Она уехала. Оставила его одного с выбором, зная, что он выберет долг. Она вспомнила, с какой легкостью отдала приказ об отъезде. Как быстро оседлала лошадь, лишь бы не видеть этой "идеальной" маски Каллена, не слышать этой омерзительной песни кристаллов. Она знала. Она всё знала. «Ты хотела результат, Ферра. Ты его получила». Каллен шагнул к ней, протягивая руки, с которых капал жидкий свет. — Нет. Нет. Нет. Ферра проснулась. Ужас сжал сердце капканом. В комнате было темно. Только у окна, в кресле, сидел силуэт. Солас. Он не спал. Он смотрел на неё, спокойно сложив руки на коленях. Ферра провела дрожащей ладонью по лицу, стирая холодный пот. — Твоя воля… сформировала барьер там, где я не ожидал его найти, — спокойно сказал он. — Это было необычно. Она подняла на него тяжёлый взгляд. — Я говорил, что этот путь потребует доверия, Инквизитор. Скрытые углы — это пища для демона. Ферра спустила ноги с кровати, чувствуя, как пол обжигает ступни. Она всё ещё чувствовала запах лириума из сна — фантомный, но тошнотворный. — Доверие не значит отсутствие границ, Солас, — твёрдо сказала она. — Есть двери, которые я не открою. Даже если за ними прячется моя смерть. Солас помолчал. В темноте блеснули его глаза — странно, почти с грустью. — Я не пытался вторгнуться, Вестница. Я изучал структуру твоей защиты. Но ты права — некоторые двери должны оставаться закрытыми. Даже для меня. Он поднялся, кивнул и вышел, оставив Ферру наедине с горьким запахом лириума и вины.