Трещина

Утро в Скайхолде было тем, что Ферра втайне любила больше всего: серым, прохладным и тихим. Туман ещё цеплялся за зубцы стен, а воздух пах влажным камнем и дымом из кухонных труб. Она стояла на галерее внутреннего двора, оперевшись локтями о холодный парапет. Внизу, на тренировочном плацу, уже кипела жизнь. Но её взгляд выхватил одну фигуру. Блекволл. Не «Том Ренье». И даже не тот непробиваемый утёс, которым он притворялся. Сейчас он был просто мужчиной в потёртой тренировочной куртке, стоявшим посреди группы молодых рекрутов. Его поза была привычно прямой, но в ней не было былой театральной выправки «героя Серых стражей». Была просто усталая устойчивость. — Стойка, — его голос, низкий и немного хриплый, легко долетал до неё. — Это не для красоты. Это чтобы тебя не сбили с ног первым же ударом. Ты, — он ткнул пальцем в дрожащего юнца, едва державшего деревянный меч, — ноги шире. Ты — не тростинка, ты — пень. С пнём сложнее совладать. Рекрут послушно расставил ноги, лицо покраснело от усилия. Блекволл подошёл, поправил его плечо не грубо, а точно — как мастер поправляет неверный штрих ученика. Ферра наблюдала, и что-то странное и тихое происходило у неё внутри. Она не видела в нём ни кающегося грешника, ни разоблачённого героя. Она видела мужчину, который делает работу. Он не улыбался. Его лицо, обрамлённое теперь уже коротко подстриженной седой бородой, было серьёзным, сосредоточенным. Но в нём не было той вечной, каменной тяжести. Он снова что-то сказал рекрутам, и те разошлись отрабатывать удары по чучелам. Сам он остался на месте, скрестив руки на груди, наблюдая. Его взгляд скользил по их спинам, ловил ошибки, но в нём не было раздражения. Была терпеливая внимательность. Ферра вдруг вспомнила его слова в той вонючей камере в Валь-Руайо: «Потому что дальше прятаться было тяжелее, чем идти сюда». И вот он. Шёл. Не к славе, не к искуплению каким-то грандиозным подвигом. Он шёл сюда — к этим нервным мальчишкам, к этому потрёпанному щиту, к утреннему туману на плацу. Шаг за шагом. День за днём. Он не был счастлив. На его лице не было и тени того болезненного сияния, что было на лице Каллена под лириумом. Он выглядел так, будто из него вытащили стальной стержень, который мешал ему дышать. Теперь он выглядел как человек, наконец-то переставший тратить силы на то, чтобы быть кем-то другим. Он поднял голову, будто почувствовав её взгляд. Их глаза встретились через двор. Он не вздрогнул, не опустил взгляд. Просто смотрел. Потом медленно, почти невесомо, кивнул. Не прося ничего. Не предлагая ничего. Просто: «Я здесь. И ты здесь. И утро наступило». Ферра ответила таким же едва заметным кивком. Он развернулся к рекрутам, которые снова что-то напутали. — Эй, ты, — его голос, негромкий, но врезавшийся в утреннюю тишину, донёсся до неё. — Колени не выпрямляй. Сломаешь. Покажи ещё раз. Ферра осталась стоять у парапета. Лёгкий ветерок шевелил прядь волос, выбившуюся из её небрежного пучка. Она не чувствовала, что мир изменился. Она закрыла глаза, чувствуя, как солнце наконец касается её щёк слабым теплом. Страх, что она сломана навсегда, не ушёл. Но к нему добавилось что-то другое. Не надежда. Признание возможности. Если он может каждое утро выходить на этот плац и учить мальчишек правильно стоять, зная, кто он и что натворил… Значит, и она может сделать свой шаг. Не к исцелению. А, например, к утреннему кивку. Она спустилась с галереи, оставив его на плацу. У неё был свой долгий день. Но впервые за долгое время в голове вместо гула тревоги стояла почти физическая тишина — такая же простая и сырая, как это серое небо над Скайхолдом. Ферра направлялась в кузницу, чтобы проверить новые партии стали из Западного предела, когда увидела его. Каллен выходил из покоев Кассандры. Дверь закрылась за ним с тихим, но чётким щелчком. Увидев её, он на миг замер, и в его глазах, обычно таких ясных, а теперь пугающе пустых, мелькнуло что-то вроде паники. Или стыда. Он кивнул коротко и прошёл мимо, не сказав ни слова. Ферра не стала окликать его. Она повернулась и вошла в покои Кассандры, не постучав. Кассандра стояла у камина, разминая переносицу двумя пальцами. На её лице была глубокая озадаченность. — Командор был у тебя, — сказала Ферра. Это не был вопрос. — Был, — Кассандра опустила руку, встретив её взгляд. — И? Секунда молчания. Плечи Искательницы слегка опустились. — Он просит отставки. Официальной. Передать командование гарнизоном мне до назначения преемника. Воздух в комнате стал гуще. Ферра не шелохнулась, только пальцы её непроизвольно сжались в кулаки за спиной. — Это его решение? — её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Да, — Кассандра вздохнула. — Он пришёл не спрашивать совета. Он пришёл доложить. Представил рапорт. Всё по форме. — Что в нём? В рапорте. — То, что вы и так знаете, — Кассандра отвела взгляд к огню. — Что он — бывший храмовник с историей зависимости. Что после инцидента с Красными храмовниками он считает себя непредсказуемым фактором риска. — Она повернула к Ферре лицо, и в её глазах читалось странное сочувствие. — Он не просит. Он констатирует. Как солдат, докладывающий о потере боеспособности. Ферра стояла, переваривая это. Не просьба. Не крик о помощи. Рапорт. Самая страшная форма отчаяния — упакованная в безупречные армейские формулировки. — И что ты сказала? — Что это решение — вне моих полномочий. Что командор Инквизиции назначается и отстраняется только одним человеком, — Кассандра выпрямилась, в её голосе вновь зазвучали стальные нотки. — Но, Инквизитор… его аргументы не лишены оснований. Я сказала ему это. Как солдат — солдату. Ферра медленно кивнула. Не в знак согласия. Просто чтобы дать сказанному улечься в голове. Он подаёт в отставку. Сбегает, как трус. Бросает её разбираться со всеми демонами — буквальными и нет — в одиночку. Гнев и обида вспыхнули в ней. Ферра сделала глубокий вдох, с усилием загоняя их обратно. — Спасибо, Кассандра. Она развернулась и вышла, оставив Искательницу одну с её огнём и тяжёлыми мыслями. Коридор казался теперь длиннее. Шаги Ферры глухо отдавались в тишине. Она не думала, что скажет. Мысли были тяжёлыми и вязкими, как смола. Но ноги сами несли её туда, куда нужно — к башне командора. К двери, за которой человек, только что решивший, что он — отработанный материал, упаковывал свою боль в параграфы устава. Ферра толкнула дверь в его кабинет без стука. Он не сидел за столом. Он стоял у книжной полки, и его руки были заняты делом — он аккуратно, методично укладывал карты в кожаную папку. На столе, обычно утопающем в хаосе бумаг, лежали три ровные, почти педантичные стопки документов. Полки, ломившиеся от томов по тактике и истории, были наполовину пусты. Он уже сдался — ударило её в виски с такой ясностью, что на миг перехватило дыхание. — Кассандра тебе всё рассказала, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был ровным, сухим, как пыль на этих самых полках. — Так и думал. — Почему ты этого не сделал? — спросила она. Вопрос повис в воздухе, острый и прямой. — Собирался. Завтра. С официальным прошением, — он щёлкнул застёжкой на папке и, наконец, повернулся. Лицо его было маской военного спокойствия, но под ней что-то дёргалось. — Сначала — по цепочке командования. — Трус. Слово ударило, как хлопок бича в тишине. Маска на его лице дрогнула. В глазах вспыхнуло сперва чистое недоумение, а затем — глухой, подспудный гнев. — Что? — Сбегаешь с поля боя, — повторила она, делая шаг вперёд. — Под благовидным предлогом. Так и делают трусы. Гнев прорвался наружу, выплеснувшись в резком движении руки, отбросившей папку на стол. — Это не побег! Это — единственное рациональное решение! Я не могу нести ответственность за солдат, за безопасность людей, за… — он запнулся, с силой выдохнул, — за твою безопасность. Не в моём текущем состоянии! — Так исправь его! — парировала она, её собственный голос зазвенел от натянутого нерва. — И ЧТО ты предлагаешь?! — он рявкнул, делая шаг навстречу. Вся его выдержка рухнула, обнажив сырую, измотанную ярость. — Вернуться к лириуму? Чтобы быть «исправным»? Чтобы не быть… этим? Она замерла, будто от удара. Это никогда не было её желанием. Никогда. — Я предлагаю, — сказала она, заставляя каждый звук быть чётким и ледяным, — не прикрываться уставом, когда тебе страшно. И не нести рапорт Кассандре, когда тебе нужна помощь. А просто… прийти ко мне. Он отшатнулся, гнев схлынул, оставив после себя лишь серую, всепоглощающую усталость. — Я… всё уже решил, — пробормотал он, отворачиваясь к окну. — Я не могу исполнять обязанности так, как того требует моя должность. И точка. — Я не приму твоего отстранения. Он провёл рукой по лицу, жест был таким тяжёлым, будто он снимал с себя кожу. — Ферра, пожалуйста… — в его голосе прозвучала не мольба, а предсмертная хрипота загнанного зверя. — Нет. Она выдохнула это слово, и оно прозвучало как щелчок замка. — Мы продолжим этот разговор. Завтра. Мне надо подумать. — Она метнула на него взгляд, в котором смешались ярость, боль и та самая железная воля, что заставляла трепетать герцогов в Орлее. — Тебе советую тоже. Она развернулась и вышла, резко захлопнув за собой дверь. Не дав ему договорить. Не оставив места для возражений. Каллен остался стоять посреди кабинета, который он так старательно превращал из своего штаба в нейтральную, безличную территорию. Тишина после её ухода была оглушительной. Он медленно опустился в кресло, уставившись на три безупречные стопки бумаг — памятник его отречению. Её слово — «трус» — жгло изнутри, как раскалённая игла. И самое страшное было в том, что в её устах, знавших цену его страхам и его падению, оно звучало не как оскорбление. Как диагноз. И против этой простой, чудовищной правды все его «рациональные решения» рассыпались в пыль. Дверь его башни захлопнулась, отрезав ядовитое эхо её же слов. В коридоре стояла тишина — густая, пыльная, нарушаемая лишь далёким скрипом колёс с кухонного двора. Ферра не пошла к себе. Её ноги сами понесли её наверх, в угасающий свет дня. По винтовым лестницам, где в узкие бойницы пробивались косые, рыжие лучи заходящего солнца, она поднялась на стены. Вечерний воздух был тяжёлым покрывалом — прохладным, насыщенным запахом дыма из труб, и далёкой грозы с гор. Она облокотилась о выщербленный зубец парапета, и камень под ладонями хранил остаточное тепло долгого дня. Внизу раскинулся призрачный порядок Скайхолда: ровные линии палаток лагеря, крошечные фигурки людей, бредущих с плаца. Всё было на своих местах. Всё, кроме неё. А впереди, залитые багровым и золотым заката, высились горы. Они не утешали. Они презирали своей вечностью эту человеческую суету, эту муравьиную возню в камнях с её болью, гневом и рапортами. Внутри всё ещё клокотало. Слова, которыми она била его — «трус» — теперь отдавались в её собственных висках глухим, постыдным гулом. Она видела перед собой не его ярость, а мгновение до неё — то, как его лицо, под маской командирского спокойствия, дрогнуло от чистой, животной боли. Она ударила не по солдату. Она ударила по ране. Ферра смотрела, пока краски на небе не стали тускнеть, сливаясь в единую сизую пелену. Пока первый фонарь во дворе внизу не зажёгся одинокой жёлтой точкой. И шум в голове не сменился не тишиной, а гулкой, тяжёлой пустотой. Всё было не так. Он зарывался в устав, как в могилу. Она метала обвинения, как ножи. И это порочное кружение должно было кончиться. Не завтра. Не когда-нибудь. Сейчас. Или никогда. Потому что иначе... иначе она потеряет его. Навсегда. А следом — и последние обломки себя. От этого решения не стало легче. Стало неотвратимо. Как смена дня и ночи за этими стенами. Она оттолкнулась от парапета, чувствуя, как затекшие мышцы спины ноют. Спускаясь со стен, она шла через внутренний двор, уже погружённый в глубокие синие тени. Прошла мимо его башни. В высоком стрельчатом окне горел свет — ровный, деловой, свет человека, который будет сидеть там до рассвета, выверяя последние пункты своего самоуничтожения. Она не задержала шаг. Ротонда встретила её не таинственным полумраком, а сумрачным равнодушием. Запах был прежним: пыль, пергамент, сухие травы. И тишина — не звенящая, а густая, тяжелая. Солас не стоял у фресок. Он сидел за своим столом, низко склонившись над разложенной картой, но не читал её. Он был неподвижен, как ещё один экспонат в этой коллекции древностей. Он поднял голову, когда её шаги отозвались эхом под куполом. Его лицо в угасающем свете было лишено выражения. — Вестница, — произнёс он. Не «Инквизитор». Не вопрос. Констатация визита в неурочный час. Ферра остановилась в нескольких шагах от стола. Вечерний холод стен ещё не совсем сошёл с её плеч. — Солас. — Ты ищешь продолжения уроков? Сейчас не самое подходящее время. Тень сгущается с закатом, но сознание, отягощённое дневными заботами, менее... — Я не ищу уроков, — перебила она. Её голос звучал плоско, без интонации, как если бы она зачитывала список припасов. — Я пришла закончить. Сегодня. Пока не стемнело окончательно. Он откинулся на спинку стула, сложив пальцы. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её лицу, по сжатым рукам, по пыли на сапогах от стен. — Решимость, рождённая от гнева, — хрупкое основание, — заметил он без осуждения. — Демон может использовать её против тебя. — Основание — то, что я больше не могу так, — отрезала она. Не оправдываясь. Констатируя факт, как он констатировал её приход. — Я устала бояться засыпать. Устала от этой… грязи в голове. Пора вычистить это. Готова или нет, но сегодня — последний сеанс. Солас помолчал, глядя на неё поверх сложенных рук. В его глазах что-то мелькнуло — не вызов, а что-то вроде усталого понимания к грубой, прямолинейной силе её отчаяния. — Как пожелаешь, — наконец произнёс он, поднимаясь. Движения его были медленными, почти церемонными. — Подготовлю всё. Дай мне полчаса. И… постарайся не думать о том, что привело тебя сюда. Дай улечься мыслям. Он не ждал ответа, развернувшись к полкам с травами. Ферра кивнула пустоте перед собой и вышла. У неё было полчаса. Не на то, чтобы успокоиться. На то, чтобы перестать метаться. Чтобы принять, что следующая остановка — самая тёмная часть пути. И что идти туда она будет не потому, что хочет, а потому, что задыхается от альтернативы. Главный зал Скайхолда был пуст и безмолвен, но при этом — оглушительно гулким. Каждый её шаг отдавался эхом, умноженным в тысячу раз. И на троне, куда она смотрела, сидела она сама. Её двойник был облачён в парадный мундир Инквизиции, от которого слепило глаза. Поза была безупречной, царственной. А лицо… лицо было спокойным, как поверхность мёртвого озера. Кошмар. Ферра стояла внизу, у подножия ступеней, чувствуя, как каменный пол холодеет сквозь тонкую подошву сапог. Где-то сзади, в глубине зала среди толпы бесформенных, безликих теней-«зрителей», она ощущала его присутствие. Солас. Наблюдатель. Не помощник. Свидетель. — Ты врала, — голос двойника прокатился по залу, властный и чистый, отражаясь от древних камней. — Шантажировала. Подчиняла. И это было прекрасно, не так ли? Адреналин, щекочущий нервы. Власть… такая сладкая. Не над телами — над их умами. Над их страхами. Над душами. И у тебя выходило отлично. Голоса подхватили, заполнив пространство сладким, насмешливым шёпотом, доносящимся ото всюду: «Но ты испугалась. Испугалась боли. Испугалась потерять себя в этой игре. Испугалась одиночества на этом троне. Боишься, что приведёшь их всех к смерти. И ты называешь его трусом? Как иронично!» Тени смеялись, звук был похож на шелест сухих листьев. «Ты хочешь подчинить и его? Сделать своим верным псом?» — Никогда, — выдохнула Ферра, но её голос потерялся в гуле. «Хочешь смотреть, как он мучается ради тебя? Он ведь готов. Готов терпеть, пока лириум не сожжёт его изнутри, лишь бы не видеть разочарования в твоих глазах. Как удобно.» Лицо двойника возникло прямо перед ней, хотя трон оставался на месте. Холодное дыхание коснулось уха. — Я не стану решать, кем тебе быть. Я дам тебе выбор. Гул стих, наступила звенящая тишина. — Ты можешь отдать мне свой страх. Свою боль. Свою грязную, неудобную человечность. И стать целой. Идеальной. Стать той, кто убережёт их всех. И этого… сломанного, жалкого человека рядом с тобой. — Голос стал ласковым, убедительным. — Или… остаться разбитой. Барахтаться в своём страхе, в вине, в одиночестве, пока не утонешь, захлёбываясь им. Что выберешь? Шёпот прозвучал прямо в ухе, ледяной и настойчивый. Ферра опустила взгляд на свои руки. Они дрожали. От усталости. От напряжения. От страха, который всё ещё жил где-то глубоко внутри. — Сила без сомнений, — тихо повторила она слова соблазна. — Контроль без боли. — Да-а-а, — Кошмар на троне улыбнулся её же губами, но улыбка была чужой, безжизненной. — Ты сможешь спасти этот мир. Разве не в этом твой долг? Стань совершенной. Стань целой. Она подняла голову и встретилась взглядом со своим отражением. — Целых людей не бывает. Ты предлагаешь мне стать статуей. Камнем. Красивым надгробием самой себе. — Я предлагаю тебе победу! — рявкнул Кошмар. Его маска Инквизитора, мундир — всё дало трещину, обнажив клубящуюся, ненасытную тьму. — Нет, — сказала Ферра. И в этом слове не было сомнения. Была усталая, железная ясность. — Я останусь треснутой. Бояться. Ошибаться. Страдать. Смеяться. Чувствовать его дрожь под своей ладонью и свою боль где-то здесь, — она прижала кулак к груди. — Это — моё. Ты не сможешь это отобрать. Не сможешь купить. Это моя цена за то, чтобы быть живой. Зал содрогнулся. Каменные плиты под ногами, витражи, сам трон — всё начало осыпаться, не с грохотом, а с тихим, невыносимым звоном ломающегося хрусталя. Свет и тьма смешались в хаос. Кошмар взвыл — звук был похож на скрежет металла по стеклу, на сотню голосов, теряющих власть. — Ты умрёшь в этой грязи! — кричала тень, расползаясь, теряя форму. — Захлебнёшься в его слабости и в своей вине! Ты пожалеешь! Всё вокруг поглотила тьма. И тишина. Абсолютная. В ней не было даже её собственного дыхания. И тогда — прикосновение. Лёгкое, как падение пера, на её плечо. Она обернулась. Солас. Он стоял рядом, его лицо в полумраке было нечитаемым, но в глубине глаз мерцала сложная смесь эмоций. — Ты выбрала иррационально, — произнёс он тихо. Голос звучал не осуждающе, а констатирующе, с лёгкой, почти металлической горечью учёного, чей эксперимент пошёл не по плану. — Как обычно и поступают твои сородичи, предпочитая чувства — холодной логике. Но… это было эффективно. Он не уйдёт. Сны ещё будут. Боль — тоже. Но страха… страха больше не будет. Он не ждал ответа. Его фигура растворилась в темноте, как будто её и не было. Ферра открыла глаза. Кресло у окна, где обычно сидел Солас, было пусто. Она села на кровати, чувствуя тяжесть — не кошмарную, а плотскую, человеческую. Боль в затекшей шее. Дрожь в коленях. Сухость во рту. Сердце билось ровно и громко. Это была реальность. Грязная, сложная, неудобная, болезненная. И она была прекрасна. Ферра встала, накинула плащ. Ей не нужно было ждать утра. Плевать на устав. Плевать на Кассандру. Она вышла из комнаты и направилась в таверну. Ей нужно было почувствовать запах эля, услышать грубый смех и убедиться, что она все еще здесь. А потом... потом она пойдет к нему. Дверь в таверну «Приют Вестницы» отворилась с привычным скрипом, впустив её в тёплый, душноватый хаос. Шум, запах дешёвого эля, жареной дичи и дыма на мгновение обрушились на Ферру, как волна. Она остановилась на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку, разорванному лишь светом очага да парой коптящих факелов. И её взгляд нашёл их почти сразу — знакомый силуэт гнома, массивную фигуру кунари и изящный профиль тевинтерца за дальним угловым столом. Она двинулась между столами, не глядя по сторонам, и опустилась на свободную лавку рядом с Вариком, напротив Быка. — Привет, — сказала она просто, скидывая с плеч промокший плащ. Все за столом замерли и даже Бык замолчал на полуслове, застыв с кружкой на полпути ко рту. Три пары глаз уставились на неё. Ферра не смутилась. Она поймала взгляд хозяйки за стойкой. — Эль, пожалуйста, — кивнула она, и её голос, обычный, без командирских нот, прозвучал странно в этой внезапной тишине. — Рад видеть тебя среди живых, Инквизитор, — первым нарушил молчание Варрик, осторожно ставя свою кружку. — Давненько тебя не было видно в наших скромных краях. Уж было подумал, что наша компания слишком вульгарна для изысканного вкуса после орлезианских балов. — Нет, — она сухо улыбнулась, принимая от служанки глиняную кружку с тёмным, почти чёрным элем. Пена была густой и горьковатой. — Просто… задержалась. Бык фыркнул, и тишина окончательно рассыпалась. — Задержалась, говорит! — он хлопнул ладонью по столу, заставив дребезжать посуду. — Ты пропустила начало, но думаю суть уловить успеешь. И он продолжил какую-то невероятно скабрёзную, пересыпанную крепкими выражениями историю о том, как его отряд в Вольной Марке устроил пьяную драку из-за… в общем, из-за вещей, вполне достойных пьяной драки. Он жестикулировал, смеялся, рычал. Дориан время от времени вставлял язвительные комментарии о «восхитительной простоте мужских развлечений», а Варрик поддакивал, подливая масла в огонь. Ферра слушала. И когда Бык, изображая, как его спящего тащил на себе весь отряд, издал булькающий нечленораздельный звук, она рассмеялась. Коротко, негромко, но от души. Чистый, почти забытый звук вырвался из груди, и тепло разлилось под рёбрами — не от эля. От их присутствия. От этой простой, нерушимой нормальности, которая существовала здесь, в этом душном уголке, несмотря на демонов, магию Тени и войну. Она поймала взгляд Быка, кунари давольно кивнул и, хмыкнув, поднял кружку для очередного тоста. Она допила свой эль до дна, ощущая горьковатое послевкусие на языке. — Спасибо, — сказала она, поднимаясь. Её голос был спокоен. — За историю. — Уже уходишь? — огорчился Дориан. — А я только начал наслаждаться видом твоего не столь отстраненного профиля. — Дела, — она снова коротко улыбнулась, уже настоящей, лёгкой улыбкой. — Спокойной ночи. Она вышла на ночной двор Скайхолда, глубоко вдохнула, глядя на звёзды, такие яркие и далёкие над горными пиками. И тогда её взгляд сам нашёл его. Окно в башне командора. В нём горел свет. Ферра замерла, чувствуя, как последние остатки искусственного спокойствия тают. Она не могла ждать утра. Утро принесёт советы, протоколы, рациональность. А сейчас была ночь. Ночь, когда правда бывает голой и беззащитной. Когда страх не прячется за словами. Когда можно сказать то, что не скажешь при дневном свете. Ферра развернулась и твёрдыми, быстрыми шагами пошла через двор. Не к своим покоям. К его башне. К тому тёплому свету в окне. К разговору, которого она боялась больше, чем любого демона в Тени. Дверь подалась неохотно, с коротким, жалобным скрипом. Ферра вошла медленно. В кабинете было почти темно, лишь одна свеча догорала на краю стола, бросая длинные, дрожащие тени на пустые полки. Каллен не слышал её. Или сделал вид, что не слышал. Он сидел, низко согнувшись, спрятав лицо в ладонях. Плечи, всегда такие прямые, сейчас казались непосильно тяжелыми. Когда она подошла к столу, он медленно поднял голову. Глаза были красными от бессонницы, лицо — серым. — Что ты здесь делаешь, Ферра? — голос был лишен красок. — Сейчас глубокая ночь. — Я была в таверне, — сказала она, прислонившись плечом к косяку. Она всё ещё чувствовала на коже холод ночного воздуха и запах дыма. — Слушала похабные истории Быка. Пила эль. И… смеялась. Каллен посмотрел на неё с горьким непониманием, будто она заговорила на забытом языке. — И что это должно значить? — Это значит, что я жива, — она сделала шаг к свету свечи. — И я не приму твою отставку, Каллен. Я не могу и не хочу тебя отпускать. Прости. Он вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел назад. — Ты не понимаешь! — он ударил ладонью по стопке своих рапортов. — Я не могу подвести Инквизицию… — он запнулся, и его голос сорвался на шепот. — Не могу подвести тебя. — Плевать, — отрезала она. — Твоя логика неоспорима, Командор. Сломанное звено меняют, чтобы цепь не лопнула. Но ты — не звено. Ты человек. И ты мне нужен именно таким. — Я не хочу больше выбирать между собой и долгом, Ферра, — он отвернулся, сжимая кулаки. — Мы оба знаем, что я выберу. И это меня уничтожит. — Тогда не выбирай, — она подошла почти вплотную. — Даже не давай мне обещаний, что никогда больше не притронешься к лириуму. Не клянись в вечной стойкости. Просто… приходи ко мне до того, как решишь сдаться. А не после. Каллен замер, будто его окатили ледяной водой. Он медленно повернулся к ней. — И что ты сделаешь? — Не знаю. Буду рядом. Буду держать тебя за руку. — Она помедлила и, ухмыльнувшись добавила. — Свяжу тебя если захочешь. Из его груди вырвался звук, не то сдавленный сухой стон, не то нервный смех. Он смотрел на неё, и в этом взгляде была такая неприкрытая, обнаженная боль, что Ферре на миг стало трудно дышать. — Я сломан, Ферра. Я опасен. Для всех, и для тебя в первую очередь. Она подошла и села на край его рабочего стола, прямо на его «идеальные» бумаги. Теперь Ферра смотрела на него снизу вверх, открыто и спокойно. — Мы оба с трещиной, Каллен. И знаешь что? Мы вряд ли сможем сломать друг друга сильнее, чем нас уже сломал этот мир. Но есть маленький шанс… крошечный шанс, что мы сможем быть счастливы. Вот такие, как есть. Ты понимаешь? Каллен долго молчал. Его пальцы, судорожно сжимавшие край столешницы, начали расслабляться. Напряжение, которое он носил в себе как доспех, начало осыпаться, оставляя его беззащитным. — Я не знаю как, — выдохнул он. Голос был глухим, будто он признавался в преступлении. — Я тоже. Но я хочу попытаться. Ферра шевельнулась, спуская ноги с края стола, но не уходя. Она дала ему пространство. Право отпустить её и остаться в своей безопасной, стерильной скорби. Тишина в кабинете стала звенящей, тяжёлой. Каллен стоял неподвижно. Его взгляд метался по её лицу, ища сомнение или жалость, но находя лишь упрямое ожидание. — Если ты сейчас уйдёшь… — начал он, и голос его дрогнул, потеряв командирскую твёрдость. — Я, наверное, сделаю всё правильно. Подпишу рапорт. Сдам пост. Он замолчал, сглотнув ком в горле. Сделал неуверенный шаг к ней, словно ступая по тонкому льду. — Но, Создатель… я не хочу делать «правильно». Впервые в жизни я не хочу поступать правильно. — Тогда не поступай, — тихо сказала Ферра. Она медленно протянула руку и коснулась его щеки — осторожно, одними кончиками пальцев. Каллен вздрогнул, как от ожога, но не отстранился. Напротив, он судорожно выдохнул и прижался щекой к её ладони, закрывая глаза. Его плечи, до этого напряженные, как камень, вдруг опустились. Это была реакция бесконечно усталого человека, который наконец нашел, куда преклонить голову. Он накрыл её руку своей. Его пальцы были горячими и все еще еле заметно дрожали. — Утром я буду ненавидеть себя за это, — прошептал он, не открывая глаз. — Я вспомню про Устав. Про субординацию. Про то, что я — бомба замедленного действия. — Утром мы разберёмся с Уставом, Каллен. А сейчас... Он открыл глаза. В них больше не было ледяной пустоты, но не было и уверенности. Там был страх — страх навредить ей, страх не справиться. И отчаянное, болезненное желание быть ближе. Каллен подался вперёд. Медленно. Давая себе последний шанс остановиться. Когда он коснулся её губ своими, это не было похоже на триумф или страсть. Это было робко. Сбивчиво. Отчаянно. Его руки скользнули по её плечам, сжали ткань плаща так сильно, будто он падал в пропасть и она была единственным шансом на спасение. Ферра ответила, запустив пальцы в его волосы на затылке, удерживая, не давая отстраниться. В этом поцелуе был вкус боли и нежности. Вкус стали и горьких трав. Каллен отстранился первым, но лишь для того, чтобы уткнуться лбом в её лоб. Их дыхание смешалось. Он стоял, зажмурившись, все еще крепко сжимая ее плечи. — Это безумие, — выдохнул он ей в губы. — Это закончится катастрофой. Ферра чуть отстранилась, чтобы видеть его глаза. — Значит встретим ее вместе. Он посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, в котором боролись долг и чувство. А потом, уголок его губ дрогнул в слабой, кривой, но настоящей усмешке. — Как прикажите, Инквизитор. Он не отпустил её. Его рука скользнула с плеча на талию, притягивая ближе, горячее дыхание обожгло ей висок. Рапорты на столе остались лежать нетронутыми, заливаемые воском догорающей свечи. Они стояли в полумраке кабинета — два сломанных человека, которые решили, что их обломки вполне могут подойти друг другу. _____________________ Эти двоя зажили своей жизнью, и упрямо отказываются быть счастливы. Моей вины тут нет. Оно само.🫣