Трещина

Подъём начался резко. Механизмы рванули вверх с сухим лязгом, будто гора спешила избавиться от них, выплюнуть обратно на поверхность. Клетка дрогнула, качнулась — и пошла. Вверх. Быстрее, чем они спускались. Ферра стояла у противоположного края решетки, вжавшись лопатками в холодные прутья. Она смотрела вверх, туда, где в непроглядной черноте медленно разгоралась крошечная точка дневного света. Она ждала этого момента. Верила, что стоит солнцу коснуться её лица, как удушье исчезнет, а Метка перестанет выжигать в ней дыру. Но свет приближался, а тяжесть в груди только росла. Каллен стоял спиной к ней. Его правая рука всё так же сжимала поручень, но теперь в этой хватке не было паники. Была только жесткость. Суставы его пальцев были белыми, как кость, а спина — прямой и неподвижной, словно высеченной из камня, от которого он так отчаянно хотел сбежать. Ферра непроизвольно потянулась рукой вперед. Всего на дюйм. Но рука замерла в воздухе. Левое запястье прострелило такой острой, ядовитой болью, что пальцы непроизвольно сжались. «Ты не имеешь права», — прошептал внутренний голос, холоднее, чем воздух Глубинных троп. Не было ощущения, что можно вдохнуть и отпустить. Вина не осталась под землёй. Обида не рассыпалась пылью. Клетка с оглушительным лязгом замерла. Откидная решетка упала, ударившись о землю, и этот звук прозвучал как выстрел, обрывающий их общее прошлое. Солнце Штормового берега хлынуло внутрь, ослепляя, выжигая сетчатку. Воздух здесь был влажным, холодным и… пустым. В нем не было жизни, только запах прибоя. Каллен не медлил ни секунды. Он не обернулся проверить, вышла ли она. Не подал руки. Не дождался, пока её глаза привыкнут к свету. Он просто перешагнул порог клетки и пошел прочь — тяжелым, ровным шагом человека, который больше ничего не должен. Ферра вышла следом, щурясь от невыносимого блеска. Она подставила лицо лучам, ожидая обещанного облегчения, но небо казалось ей слишком огромным, слишком открытым. После тесноты Бездны эта свобода ощущалась как падение в никуда. Она смотрела в спину Каллена. Его доспех сверкал на солнце, отражая свет так ярко, что на него было больно смотреть. Он шел к штабным палаткам, ни разу не замедлив шаг, становясь частью армии, частью Инквизиции, но переставая быть частью её самой. Ферра прижала левую руку к животу, баюкая её, как раненого зверя. Облегчение не пришло. Здесь, наверху, под безжалостным солнцем, её ложь не исчезла — она просто стала видна отчетливее. Она думала, что тьма была их врагом. Но, глядя на удаляющуюся фигуру Каллена, Ферра поняла: во тьме они хотя бы касались друг друга. А здесь, на свету, между ними пролегла пропасть, которую не смог бы преодолеть ни один механизм.

******

Вечер опустился на крыши, спустив в кабинет густые сумерки. Отчёты были подписаны, патрули расставлены, донесения с Глубинных троп — прочитаны, занесены в журнал и заперты в самый нижний ящик стола, будто заразные. Дела кончились. Остался только он, тяжёлый дубовый стол да тишина, которая звенела в ушах после недели ада под землёй. Дрожь — та самая, лириумная, что выжигала нервы до пепла — ушла почти сразу, как только сапоги коснулись тверди. Осталась выжженная пустота. Не физическая. Та, что глубже — в том месте, где раньше жила уверенность. Уверенность в своих руках, в своём долге. В ней. Он сидел в кресле, не зажигая свечей. Тени лежали на столе толстым слоем, скрывая резьбу по дереву. Он прокручивал их последний разговор в том туннеле. Не слова. Свои руки. Ладонь, ударившую в камень у неё над головой. Пальцы, вцепившиеся в её запястье. Силу хватки, с которой он держал провинившихся магов в Киркволле, чтобы они не навредили себе и другим. Инстинкт, отточенный годами. Инстинкт надзирателя. Стыд наполнял его, медленный и вязкий. Он потерял контроль. Перед ней. Перед собой. Из-за страха, паники, этого проклятого лириумного звона в костях. Он стал тем, кем клялся никогда не быть — тюремщиком для того, кого должен был защищать. Но стыд не сжигал злость. Не вытеснял её. Они существовали вместе, разъедая изнутри. Злость на её ложь — тихую, упрямую, самодовольную в своей «заботе». Обида, детская и острая: почему не сказала? почему не доверилась? И он боялся. Боялся, что это чувство — эта ядовитая смесь злости, обиды и унижения — никогда не уйдёт. Что он навсегда останется тем, кто смотрит на неё и видит не Ферру, а предательство. И своё собственное бессилие перед ним. Его пальцы нашли шнурок на шее. Медальон Андрасте, холодный и гладкий. И рядом — тяжёлый, бронзовый ключ от пустого погреба в Оствиге. Он потянул его на себя, ощущая, как металл давит на грудину. Напоминание. О планах, начертанных на чистом пергаменте. О яблоне и собаке. О счастье, которое теперь казалось насмешкой, дешёвым фарсом, в который он, дурак, поверил всем сердцем. Рука сама потянулась, чтобы снять, разорвать эту цепь с прошлым. Но пальцы замерли. Потом разжались. Он не снял его. Потому что под всей этой горечью злости и обиды, чудился другой запах. Слабый, почти неуловимый. Как запах дыма от далёкого костра в степи. Это пахло… надеждой? Нет, не так громко. Потребностью. Простой, животной, неистребимой потребностью в ней. В звуке её шагов за дверью. В искорке усмешки в её глазах. В том, как её плечо точно вписывалось под его руку. Он закрыл глаза, откинув голову на спинку кресла. Себе врать он не будет. Ни сейчас, ни когда-либо. Злость не изменит факта. Она нужна ему. Такая, какая есть. Со своей ложью, своей гордыней, своей Меткой. Эта нужда от гнева не становилась меньше. Она лишь делалась сломанной, болезненной, как неправильно сросшаяся кость. Он подождёт. Пока острые грани злости сотрутся, притупятся, как притупилась в своё время лириумная ломка — не исчезнув, но перестав быть всепоглощающей болью, став фоновым шумом существования. Он сможет с этим жить. Вот только станет ли ждать она. Или её молчание, которое началось как ложь во благо, уже превратилось в привычку? В новую, непреодолимую стену между ними, которую он сам и помог возвести своим храмовничьим рефлексом. В темноте кабинета он сидел, прислушиваясь к тишине, к тяжести ключа на груди и к тихому, неумолимому гулу собственной сломанной веры.

*****

Башня магов в Скайхолде была унылым местом, особенно после отъезда Дориана. Здесь всегда было тише, чем в остальной крепости — будто сами стены знали, что крики и суета делу не помогут. Лекарь сидел за столом, заваленным свитками и склянками. Он был немолод, с аккуратно подстриженными усами и усталыми, внимательными глазами человека, который давно перестал удивляться чужой боли. — Покажите, — сказал он без предисловий. Ферра сняла перчатку. Сделала это медленно, будто надеялась, что если не спешить, всё окажется не так плохо. Нити на ладони светились тускло-зелёным, уходя под кожу, расползаясь тонкими, неровными прожилками, словно ожоги, которые не заживали — а наоборот, углублялись. Лекарь не вздрогнул. Но нахмурился. Он осторожно коснулся её руки — не пальцами, а тыльной стороной ладони, как касаются раскалённого металла, не желая обжечься. — Метка растёт, — сказал он наконец. Не вопрос. Не предположение. Ферра кивнула.— Я чувствую. — Она не просто расширяется, — продолжил он, разглядывая свет под кожей. — Она разрушает ткани. Не как рана. Как… — он поискал слово. — Как если бы тело переставало считать эту часть своей. Не отторжение — хуже. Потеря связи. — Это можно остановить? — спросила она. Он поднял на неё взгляд. Честный. Осторожный. — Мне неизвестна эта магия, — сказал он. — И, боюсь, вы не найдёте в Тедасе специалиста по такому типу связи с Тенью. Ферра чуть усмехнулась краем рта.— Даже мой тевинтерский друг? — Господин Павус блестящий теоретик, — признал лекарь. — Но Тень — не его область. Он не знаток такого рода связей. Он помолчал, глядя на ее руку. — Мастер Солас, — добавил он, — мог бы что-то подсказать. Возможно. Она не отвела взгляд.— Он ушёл. Лекарь кивнул, словно ставя галочку в уме. — Тогда… — он выдохнул. — Тогда, боюсь, ответ будет вам неприятен. Ферра сжала пальцы в кулак. Боль отозвалась мгновенно, ядовито. — То есть это не остановить. Он не стал смягчать.— Мне способ неизвестен. — Замедлить? — Возможно, — он наклонил голову. — Исключить стресс. Свести физическую активность к минимуму. Магические нагрузки — тоже. Всё, что усиливает связь с Тенью, будет ускорять процесс. Она коротко рассмеялась. Без веселья.— Замечательно. Потом подняла глаза.— А если… — она запнулась всего на миг. — Ампутация? Лекарь покачал головой сразу, резко.— Нет. Это не физическая проблема. Дело не в руке. Он постучал пальцем по столу.— Вы связаны с Тенью. Метка — лишь проявление. Отсечь конечность — всё равно что перерезать верёвку, не понимая, что держит другой конец. Вы умрёте раньше, чем рана заживёт. Ферра медленно опустила руку.— То есть вопрос не в том, как спасти руку. — А в том, — тихо сказал он, — как отсечь вас от Тени. И способа подходящего вам я тоже не знаю. Тишина повисла между ними плотная, как занавес. — Сколько? — спросила она. Лекарь не ответил сразу. Он смотрел не на руку — на её лицо. — Месяца три, — сказал он осторожно. — Может, четыре. Возможно, пять. Слишком много переменных. Слишком мало примеров. Она кивнула. Один раз. Чётко. — Спасибо, — сказала Ферра. — За честность. Он хотел что-то добавить. Не нашёл слов. Она надела перчатку, аккуратно, будто это могло что-то изменить, и вышла, не оглядываясь. Скайхолд жил своей обычной жизнью: внизу звенело железо на наковальнях, конюхи перекрикивались, кто-то смеялся. Мир не остановился. Он даже не замедлился. Ферра оперлась здоровой рукой о холодный камень зубца и посмотрела на заходящее солнце. Ветер Морозных гор ударил в лицо, заставляя глаза слезиться, но она не отвернулась. Ей хотелось кричать, но крик застрял где-то в районе солнечного сплетения — тяжелый, холодный ком. Слез не было. Было странное, почти пугающее оцепенение. Так чувствует себя приговоренный, который слишком долго ждал вердикта: когда его наконец произносят, наступает не ужас, а звенящая пустота. «Три месяца». Она невольно посмотрела в сторону башни Каллена. Он там. Наверняка злится. Может быть ненавидит ее за ложь. Прокручивает её в голове, строит бастионы своей обиды. И она не могла его винить. «Я хотела как лучше», — подумала она, и эта мысль вызвала у неё горькую, надломленную усмешку. Она боялась одного. Не боли. Не смерти. Его взгляда, в котором будет жалость. Потому предпочла его ярость. И теперь она получила её в избытке. Ферра закрыла глаза. Перед внутренним взором проплыл их несостоявшийся Оствик. Сад, который они никогда не посадят. Дети, которых у них не будет. Утренний чай на террасе, который теперь казался глупой мечтой. — Три месяца, — прошептала она в пустоту. — Всего три месяца. Она не могла прийти к нему с этим сейчас. Не после той расщелины. Не тогда, когда он смотрит на неё как на чужую. Сказать ему правду сейчас — значит нанести ему последний, самый подлый удар. Использовать свою смерть, чтобы заслужить его прощение. «Нет. Не так». Ферра выпрямилась, поправляя камзол. Она вернется в свою башню. Она допишет письма. Она будет работать. А Каллен... Каллен пусть злится. Это лучше, чем если он начнет оплакивать её раньше времени. Злость — это жизнь. А жизнь — это всё, чего она для него хотела.

******

Зал Ставки командования казался вымороженным. Огонь в камине трещал, но не давал тепла, а сквозняки гуляли между высокими окнами, шевеля края карт на столе. Жозефина говорила уже минут десять. Её голос, обычно мелодичный и успокаивающий, сейчас доносился до Ферры будто сквозь слой воды. — ...Верховная Жрица настаивает на личном присутствии. Слушания в Вал Руайо неизбежны. У нас есть ровно три месяца, чтобы подготовить аргументы против роспуска, иначе Инквизиция перестанет существовать. Три месяца. Ферра вздрогнула, но внешне лишь плотнее сжала пальцы на краю стола. Число ударило в виски, синхронизируясь с пульсацией Метки под кожей перчатки. Лекарь в башне сказал то же самое. Срок жизни организации странным образом совпадал с тем сроком, который она старалась не называть вслух. Она подняла взгляд на Каллена. Он стоял напротив, по ту сторону огромного стола, заваленного донесениями. С того самого момента, как они ступили на твердую землю, он ни разу не посмотрел ей прямо в глаза. Он читал отчеты, двигал фигурки на карте, отвечал Жозефине, но для него Ферры больше не существовало — была только Инквизитор. Внутри неё всё кричало. Ей хотелось сделать самое простое и самое запретное — уткнуться лбом в его плечо, как будто это всё ещё было возможно.Сказать всего несколько слов, которые разрушили бы эту ледяную стену: «Прости. Я умираю. У нас осталось всего три месяца, пожалуйста, не трать их на злость». Но слова застревали в горле, горькие, как пепел. Она смотрела на его сцепленные за спиной руки, на жесткую линию его челюсти и понимала: она не имеет права. Не имеет права на его сочувствие. Она сама сломала его там, внизу. Она превратила его — человека, искавшего мира, — обратно в тюремщика своим враньем. Заставила его сомневаться в собственной ценности. Просить у него поддержки теперь, когда ей стало страшно, значило бы использовать собственную смерть как аргумент. — Инквизитор? — Жозефина замолчала, ожидая решения. Ферра медленно выпрямилась. Она почувствовала, как лицо застывает, превращаясь в маску, которую Каллен так ненавидел. — Три месяца — это достаточный срок, чтобы подготовиться к достойному финалу, — её голос был ровным, сухим, лишенным каких-либо эмоций. — Жозефина, начинай переписку с Советом. Лелиана, мне нужны списки всех, кто будет выступать против нас. Она сделала паузу, на мгновение задержав взгляд на макушке Каллена, который так и не поднял головы. — Командор, подготовьте гарнизон к возможной передислокации. Инквизиция должна выглядеть безупречно до последнего дня. Каллен коротко, почти официально кивнул, всё еще изучая трещину на столешнице. — Будет сделано. — Свободны, — бросила Ферра. Она развернулась и вышла из зала первой. Её шаги по каменным плитам звучали подчеркнуто твердо, хотя перед глазами всё плыло от боли в руке и невыносимого желания обернуться. Но она не поддалась. Она уходила в свою башню, в свое одиночество, которое сама же и построила, кирпич за кирпичом. ***** Каллен стоял у края стола, выпрямившись так, будто от этого зависело само существование Скайхолда. В каком-то смысле — зависело. Доски под ладонями были холодными, шершавыми, знакомыми. Реальность, за которую можно держаться. Жозефина говорила о политике, о балансе сил, о гневе Верховной Жрицы. Слова складывались в стройные абзацы, понятные, логичные. Каллен слушал внимательно. Отвечал, когда требовалось. Отмечал про себя слабые места обороны, возможные маршруты передислокации, сроки. Он делал свою работу. Он не смотрел на Ферру. Не потому что не хотел. Потому что знал: если посмотрит — сорвётся. Не в ярость. В другое. В то, чему он не доверял. Её присутствие ощущалось физически. Как давление воздуха перед грозой. Он знал, где она стоит, как держит спину, как сжимает пальцы на краю стола, когда напряжена. Знал это слишком хорошо — чтобы позволить себе ещё раз использовать против неё то, чему его учили годами. Там, в Глубинных тропах, он действовал по инстинкту. Старому. Надёжному. Храмовничьему. И этот инстинкт подвёл. Хуже всего было даже не это. Хуже всего было другое: на короткий миг ему стало легче, когда он прижал её к стене. Когда хаос вокруг сузился до одной точки, до её запястья в его руке, до контроля. Осознание этого до сих пор выворачивало нутро. Он сжал пальцы за спиной сильнее, заставляя себя дышать ровно. — …Слушания в Вал Руайо через три месяца, — сказала Жозефина. Она подняла голову. На мгновение — долю секунды — Каллену показалось, что она смотрит на него. Он не ответил взглядом. Смотрел в отчёт, в строчку, где чернила слегка потекли от сырости. Он не имел права. Если он посмотрит — она увидит. Увидит, как в нём всё ещё живёт злость. Как рядом с ней стоит не защитник и не союзник, а человек, который однажды перепутал её со всеми теми, кого удерживал силой во имя долга. Он не хотел быть для неё этим человеком. Когда Ферра заговорила, её голос был ровным, официальным. Инквизиторским. Он слушал, фиксируя поручения, принимая их к исполнению, как и положено. — Командор, подготовьте гарнизон… — Будет сделано, — ответил он, не поднимая глаз. Голос не дрогнул. Этому его учили лучше всего. Когда совет закончился, она ушла первой. Шаги по камню — чёткие, уверенные. Он не обернулся. Только когда зал опустел, Каллен позволил себе выдохнуть. Медленно. Так, будто всё это время держал грудь под водой. Он знал, что должен подойти. Сказать хоть что-то. Извиниться. Объяснить. Спросить, как она. Но ни одно из этих слов не казалось честным, пока в нём жила эта злость. Пока он не был уверен, что, протянув к ней руку, не сделает ей снова больно — уже иначе. Лучше холод. Лучше дистанция. Лучше пусть она думает, что он безразличен, чем увидит в его взгляде то, что он сам в себе ненавидит. Каллен остался стоять у стола, глядя на карту Орлея, на линии фронтов и границы, которые можно было передвинуть. Некоторые границы, как он теперь знал, сдвигать было нельзя.