Трещина

Прошло две недели. Кален стоял на северной стене Скайхолда, оперевшись ладонями о холодный зубчатый парапет. Внизу, во внутреннем дворе, кипела привычная жизнь: маршировали патрули, звенели молоты в кузнице, у колодца толпились служанки. Его взгляд автоматически выхватывал детали, оценивал дисциплину, отмечал недочёты — командорский рефлекс, который не выключался даже сейчас. Но он искал одно. Один конкретный силуэт. Её не было на плацу, где на рассвете обычно мелькал в первых лучах ее меч. Не было у конюшни. Не было в таверне, в саду или библиотеке. За две недели — ни разу. Вчерашний отчёт дозорных лёг на стол ёмкой, безличной строкой: «Инквизитор в личных покоях. Выходит только на обязательные советы и… в Башню Магов.» Башню Магов. Он перечитал эту строчку трижды, пока слова не потеряли смысл, оставив после себя только ледяной ком в желудке. В Башню Магов. К магам. К лекарям. Сегодня был совет. Он вошёл в ставку последним, занял своё место напротив неё. Жозефина, безупречная и непроницаемая, была уже на месте. Голоса других звучали где-то за гулом в его собственной голове. Он смотрел на Ферру. Она была бледнее обычного. На ней был черный камзол и — как всегда теперь — плотные перчатки из кожи. Когда Жозефина протянула ей пачку документов, Ферра потянулась. И в этот миг, когда она наклонилась, ее рукав немного задрался. Всего на дюйм. На мгновение. Ему хватило этого мига. На её запястье, выше края перчатки, ползли зелёные нити. Не чёткий шрам Метки, а именно нити, прожилки, как трещины на стекле или как корни ядовитого плюща, впившиеся под кожу. Они тускло светились изнутри. Выжженные, незаживающие ожоги чужой магии. И в его голове, с оглушительным, почти физическим щелчком, всё сложилось. Её молчание в Бездне — это не высокомерие. Это страх. Посещения Башни Магов — не любопытство. Необходимость. Отсутствие на плацу — не усталость. Боль. Её затворничество — не попытка спрятаться от него. Она прячется от всех. Чтобы не видели. Чтобы не спрашивали. Он сидел, не двигаясь, глядя на свои сцепленные на столе руки. В ушах стоял гул. Он больше не слышал слов Жозефины. Он видел только зелёные нити на её запястье и своё собственное лицо, искажённое яростью, в тесном каменном ответвлении Глубинных троп. Каждый его упрёк, каждый обжигающий вопрос в каменном мешке, его хватка на её запястье — всё это пронеслось перед ним в новом, ужасающем свете. Он требовал правды у того, кто сам был в панике от своей тайны. Злость, которая тлела в нём все эти дни, с треском раскололась. Под ней, обнажённая и сырая, хлынула волна такого бессильного страха, что у него перехватило дыхание. А за страхом, неотступной тенью, поднялась вина. Глубокая, удушающая, горькая. И этот страх был в тысячу раз хуже любой злости. Потому что против злости можно бороться. А против этого… против этого ползущего по её венам зелёного света он был абсолютно беспомощен.

*****

Фера сидела за столом уже около часа, не в силах начать. Спина затекла, но она упрямо отказывалась менять позу, будто любое движение могло спугнуть с таким трудом собранное в кулак мужество. Перед ней лежали чистые листы. Слишком много. Она начала с Дориана — потому что с ним было легче всего. Он писал, так же как и говорил сыпя остротами и пафосом. Ферра не весело усмехнулась и взялась за перо. Чернила легли уверенно, почти легко. Она позволила себе иронию, поддразнивание, пару язвительных замечаний — ровно столько, сколько он любил. А потом, почти незаметно, тон изменился. Фразы стали длиннее. Между строк пролезло что-то тихое, не предназначенное для показухи. Она написала, что Скайхолд огромен и пуст, без людей которые делали его домом. Зато у неё появилось время прочесть книги, которые он советовал. Жаль только, обсудить их уже не получится. Она перечитала строку и с раздражением сжала перо. Чернила ещё не высохли — можно было стереть. Нужно было стереть. Она оставила как есть. Мы бы смеялись и спорили, — дописала она в конце. — А мне этого очень не хватает. Она сложила письмо, запечатала и отложила в сторону. Сердце сжалось, но не болезненно — скорее устало. Вторым был Варик. Здесь она позволила себе улыбнуться по-настоящему. Она написала коротко, с приписками на полях, с ремарками, будто спорила с ним заранее. Попросила — почти потребовала — не делать её в новой книге всеведущей и непогрешимой героиней. Я знаю, что это выглядит эффектно, — написала она. — Иногда даже безответственные эгоисты не уходят не потому, что им всё равно. А потому что мир почему-то начинает рушиться именно тогда, когда они делают шаг в сторону. Она помедлила и добавила строчку мельче: И иногда они молчат, чтобы не разрушить то что еще пока цело. Варик поймёт. Он всегда понимал больше, чем показывал. Третье письмо далось тяжелее. Ответ дяде она откладывала почти год — из страха, что стоит ей написать, и её прошлое снова получит право голоса. Здесь не было шуток. Только ровный, сдержанный тон. В конце, почти против своей воли, она написала: Я часто думаю, кем бы стала, если бы позволила вам выбирать. Не уверена, что ответ мне понравился бы. Она долго смотрела на эту фразу. Потом сложила письмо. Пусть будет. На столе остался последний лист. Чистый. Белый. Почти обвиняющий. Имя она написала не сразу. Каллен. Дальше слова шли тяжело — не потому, что их не было, а потому, что их было слишком много. Она писала всё, что не сказала. Всё, что не смогла сказать — ни в Бездне, ни после. Ни до неё. Слов о прощении не было. Они казались слишком лёгкими и не значили ничего рядом с тем, за что нужно было отвечать. — Мне казалось, мы не сможем сломать друг друга сильнее, чем нас уже сломало прошлое.— буквы путались с трудом складываясь в слова. — Я ошибалась. Можем. Она замерла. Тушь капнула с пера, оставляя на листе жирную кляксу. Ферра резко выдохнула и написала, быстро отрывисто, будто боялась не успеть. Ты нужен мне. Она долго смотрела на эти три слова. Зачеркнула. Потом — еще раз. И сново написала. Ты нужен мне. Очень. Руки дрожали, сердце стучало где то у горла, но она не опускала пера. Если сейчас отступит то не сможет закончить уже никогда. — У нас больше не будет «потом». Я украла его у тебя. И у себя. Не Метка. Я… Она не успела закончить строку. В дверь постучали.

*****

Снег повалил внезапно — густой, тяжёлый, он мгновенно скрывал очертания Скайхолда, превращая крепость в призрачный замок. Каллен стоял посреди двора, дыхание резало лёгкие, а холод пробирал сквозь броню, цепляясь за каждый шов. Его только что выставили. Старый маг в башне даже не обернулся, когда Каллен, забыв о приличиях, едва не сорвался на крик, требуя ответов. «Наберитесь мужества и спросите её сами». Слова лекаря хлестали больнее, чем морозный ветер. Каллен сжал кулаки так, что кожа на костяшках затрещала. Мужества? Он, Командор Инквизиции, должен был набраться мужества, чтобы просто постучать в дверь? Это было правдой. Он боялся. Боялся увидеть в её глазах то, что уже прочитал в молчании лекаря. Каллен задрал голову. Свет в её окне горел — тусклый, одинокий огонек в бесконечной метели. Несколько секунд он просто стоял, позволяя снегу оседать на волосах и плечах. Злость на её ложь, обида, всё то, что он так тщательно взращивал в себе две недели, вдруг показалось ничтожным. Если она там одна, если она… Он сорвался с места. Шаги отдавались гулким эхом по пустым коридорам башни, каждое движение — почти бегом, без оглядки. Внутри него бушевал страх, тот самый, который нельзя победить яростью или приказом. У двери он замер. Рука поднялась для стука, но задрожала. На мгновение ему захотелось развернуться и уйти, остаться в неведении, сохранить ту иллюзию, где они просто в соре. Но он вспомнил зеленые нити на её запястье в Ставке. Удар по дереву получился тяжелым, почти отчаянным. Не дожидаясь ответа, он толкнул дверь. Ферра сидела за столом. Свет лампы выхватывал её бледное лицо и руку — обнаженную, без перчатки, лежащую на листе бумаги. Зеленое свечение Метки в полумраке казалось ядовитым, зловещим. Она вскинула голову. Перо выпало из её пальцев, оставив на пергаменте жирную кляксу. Каллен закрыл за собой дверь, но сам остался стоять у порога, тяжело дыша. Снег на его плаще начал таять, превращаясь в темные пятна. — Каллен… — выдохнула она, и в её голосе было столько неприкрытой боли, что он не выдержал. Он прошел через комнату в три широких шага и остановился у камина. Его взгляд метался от её лица к руке, а затем к стопке писем. — Лекарь сказал, что мне нужно мужество, — прохрипел он, и его голос сорвался. — Оказывается, он прав. Мне нужно мужество, чтобы смотреть на то, как ты прощаешься со всем миром за моей спиной. Он указал на листы. —Ты пишешь им всем, Ферра. Ты раздаешь долги. Ты закрываешь двери. Он перевел взгляд на последний лист, где крупными, дрожащими буквами было выведено его имя. Горький ком тошноты подкатил к горлу, Каллен попытался выровнять дыхание, но тело не слушалось. — Посмотри на меня, — потребовал он. Одернул себя. Голос смягчился и он повторил — Посмотри на меня, Ферра. Ферра подняла глаза. — Что с твоей рукой? — его голос упал до шепота, в котором звенела мольба. — Скажи мне правду. Прямо сейчас. Какой бы она не была. Ферра вздохнула, расправляя усталые плечи и протянула руку с меткой ближе к нему, ладонью вверх. — Метка. Она растет. —она говорила тихо и собрано, но кончики пальцев освещенные ядовитым светом подрагивали. — Дезинтеграция тканей, так говорит лекарь, процесс не остановить. Он перестал дышать. Руки и ноги налились свинцом, замершее сердце перестало качать кровь. Все что угодно, но не это. — Он не может дать точных прогнозов, случай, как понимаешь, уникальный. — Ее защитная реакция — сарказм, Каллен видел как она делает усилие, давит что-то в себе и продолжает. — Три, может быть четыре месяца. Она закрыла глаза и наконец опустила голову, разрывая контакт их взглядов. Каллен развернулся к камину, оперся рукой о горячую кладку. Он больше ничего не слышал, кровь в ушах гудела повторяя за ней эту безжалостную арифметику. Из груди вырвался звук, не крик, не плач, стон раненого зверя. Короткий и сдавленный. — Выхода… нет? —прошептал он в пламя камина, голос был сорванным и чужим. — Нет. — Ответила она так же шепотом. Он кивнул. Коротко. Как солдат принимающий приказ на самоубийственную атаку. Тело само дернулось вперед, через комнату, к ней, но он заставил себя замереть. Взгляд скользнул по её подрагивающим ресницам, по сжатым губам и наконец упал на лежащую на столе руку. На зеленую паутину нитей на её запястье. И Каллен застыл. Она заметила. Её плечи еле заметно дрогнули, и она чуть плотнее прижала больную руку к столешнице, будто пытаясь спрятать её. Он не мог подойти. Хоть этого и требовало всё его естество — закрыть, защитить, быть рядом. Если он коснётся её сейчас, он позволит этой магии стать окончательной. Назвать неизбежное — неизбежным. А он ещё не был к этому готов. — Я не собираюсь с этим смириться, — прохрипел он. Каллен не смотрел на неё, когда выходил, потому что знал: если посмотрит еще раз — не уйдет. Ступени несли его вниз. Через снегопад, через мост, в башню Магов к молчаливому старику. Он больше не давил, не требовал. Он слушал молча. Слова падали одно за другим, ровно и безжалостно, и в каждом из них было одинаковое пустое эхо. Безнадежно. Это слово не прозвучало вслух — оно просто встало между ними, тяжелое и неподвижное. Дагна, обычно сыплющая бесконечными сумасшедшими идеями, лишь потупила взгляд. — Всё, что я знаю, здесь не работает. Всё, чего я не знаю, может убить её еще быстрее. Он не стал ничего отвечать. Кивнул и вышел. Постоял у дверей, слушая тишину и двинулся к лестнице вверх к той кто может найти что угодно. Когда он вошел, то понял, что Лилиана все уже знает. Давно. Раньше него. В этом было что-то унизительное и одновременно спасительное — хотя бы одному из них не нужно было ничего объяснять. В ее глазах не было сочувствия, а слова были точными и холодными. — Я могу найти тебе лучшего отравителя или целителя Тедоса. Могу найти даже мага крови, если ты пожелаешь. — Она замерла, следя за его реакцией, оценивая как далеко он готов пойти. — Но если они скажут «нет» — это и будет концом пути. Ты готов к этому? Он был готов. Он был готов услышать «нет» отовсюду. Потому что это был единственный честный ответ в мире, который вдруг лишился всякой логики и милосердия. После этого идти было уже некуда. Он вернулся в свой кабинет. Стены здесь не давили, но и не защищали. Они просто были свидетелями его полного бессилия. Абсолютного провала. Решений нет. Он просидел всю ночь, не находя на карте Тедаса ни одного места, куда можно было бы отступить, ни одного врага, которого можно было бы победить, чтобы это что-то изменило. На рассвете он встал. Не потому что нашёл ответ. Потому что закончилось время на поиски. Он пришел в ее башню, к двери ее покоев. Не было страха, не было дрожи. Он зашел без стука. Она уснула в кресле у камина, который к этому часу почти прогорел. Каллен подошел подкинул свежих дров. Огонь вспыхнул с новой силой, но онемевшие пальцы не чувствовали тепла. Он отстегнул мокрый плащ, повесил его у очага. Остановился напротив нее. Она спала беспокойно, хмурясь во сне. Каллен подошел к постели, взял тяжелое меховое одеяло и вернулся к креслу. Он медленно наклонился, накрывая её мехом. Его пальцы неизбежно коснулись её плеча. Ферра во сне чуть слышно вздохнула, но не проснулась. Каллен отнял руку, не смея нарушать ее сон. Постоял так минуту, подождал пока сердце перестанет частить. Подошел к столу, оглядел запечатанные письма. Дориану, Варику, серу Тревельяну в Оствик. И последнее не запечатанное — Каленну. Ком из бессилия и горечи встал поперек горла. Он провел пальцами по пергаменту, по ее неровному сбивчивому почерку. Замер. Взял лист и прошел к огню. Не читал, ждал пока дыхание выровняется а руки перестанут предательски дрожать. Слова на пергаменте. Все что она хотела ему оставить. Слова и тишину. Первые строки дались ему с трудом. Каллен заставил себя дышать медленно, размеренно, как на учениях — вдох, пауза, выдох. Каждая строчка будто снимала с него слой выстроенный за эти недели брони, которая казалась теперь нелепой и чрезмерной. Где-то на середине строки начали расплываться. Каллен провёл ладонью по лицу, ощущая влагу на ресницах, и резко выдохнул, будто сердился на собственное тело за эту слабость. «Ты нужен мне. Очень». Эти слова ударили его в самую грудь, выбивая остатки самообладания. Каллен почувствовал себя ничтожным. Пока он мерил шагами свой кабинет, упиваясь собственной обидой и «предательством» её молчания, она здесь, в этой тишине, была один на один с… этим. Каллен закрыл глаза, прижимая пергамент к лицу. Горло перехватило, и он сглотнул. Медленно сложил лист, стараясь не повредить бумагу, и спрятал его за пазуху, под доспех. Повернул голову и посмотрел на спящую Ферру. Он не уйдет. У них не было «потом», но у них было «сейчас». И он не собирался терять не минуты этого времени.

*****

Ферра проснулась не от запаха свежего хлеба. Она открыла глаза. На ней было одеяло, аккуратно расправленное, в камине трещали свежие поленья, а рядом с ними на стуле лежал сложенный доспех Каллена и висел его плащ. Ферра приподнялась на локтях, протерла глаза и осмотрелась. Он стоял у окна, глядя в тяжелое небо над горами, в одной помятой рубашке. На столе у камина стоял поднос с завтраком, от него поднимался пар. Каллен обернулся, их взгляды встретились и в его глазах не было злости или страха, только усталость. — Доброе утро. Он сказал это так просто и обыденно будто не было этих недель молчания, и тяжелого приговора висящего над ними. — Ты вернулся. Каллен коротко кивнул, не отрывая взгляда от гор: — И остался. Ферра посмотрела на поднос, потом на свою руку. Зеленоватые нити всё ещё были видны — она не стала их прятать. — Я не знала, что это серьёзно, — голос после сна был сиплым и неуверенным. — Тогда. Я правда думала, что это просто боль. — Я знаю, — сказал он. — Теперь знаю. Она сжала пальцами мех одеяла. Эти короткие слова значили больше чем она могла представить. — А ты? — вопрос сорвался сам собой. — Ты… всё ещё злишься? Он выдохнул медленно, будто отвечал не ей, а себе. — Я был не прав, — сказал он. — Не потому, что разозлился. А потому, что сделал это рядом с тобой. Ферра откинула одеяло подалась вперед, в каком то необъяснимом порыве, но на середине движения тело будто сдалось и она свалилась обратно в кресло. Она шумно выдохнула. — Я не хотела, чтобы ты нёс это, — сказала она тихо. — Поэтому и молчала. — А я не хочу, чтобы ты решала за меня, — отрезал он, и на секунду сжал губы, будто пожалев об этих словах. Ее взгляд упал на стол справа от него и не нашел письма. Самого важного из тех что она писала. В груди все сжалось, стыд хлынул по венам холодным потоком. — Ты прочел? — Да. — Ты не должен был. — Должен. Он смотрел на нее так серьезно, не оставляя и шанса оспорит это его право. Ферра почувствовала, как кровь приливает к щекам. Жар был почти болезненным. Это письмо было её финальной капитуляцией, последним рубежом обороны, который он должен был переступить только тогда, когда её время выйдет. — Ты не должен был читать его сейчас, — повторила она, и в её голосе прорезалась горечь. — Это было... — У нас не будет «потом», Ферра, — отрывисто бросил он. — Ты сама это написала. Он наконец подошёл ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы поставить чашку перед ней, Ферра заметила как дрогнули его пальцы. — Ешь, — выдохнул он и добавил чуть громче. — Потом поговорим. Если захочешь. Ферра посмотрела на чашку, потом снова на него. — Тебе не страшно? —спросила она. Он покачал головой. — Страшно, — он не стал врать. — Но уходить — страшнее. Улыбка тронула ее губы, непрошеная но искренняя. Он здесь с ней, он не ушел. — Тогда оставайся. Каллен сел в кресло напротив, вытянув ноги к камину. Он не дотронулся до неё, лишь подвинул чашку ближе. И она не потянулась к нему, хотя пальцы ныли от желания просто коснуться. Тишина заполнила её башню до самого потолка, но она больше не была тяжелой — под ней можно было дышать и укрыться, как под теплым, меховым одеялом.