Трещина

Зал Ставки командования тонул в привычном полумраке, разгоняемом лишь светом высоких ламп над картой Тедаса. Жозефина, как всегда безупречно собранная, выкладывала на стол свитки, её голос звенел от дипломатического азарта: — Ферра, на этой неделе график чрезвычайно плотный. В среду нас ждут послы из Антивы они крайне недовольны торговыми пошлинами. В четверг — представители гильдии ремесленников Вольной Марки, а на вечер субботы я запланировала прием для орлезианских аристократов, которые всё еще колеблются в вопросе поддержки... — Нет. Каллен прервал её коротким, рубящим жестом. Жозефина замерла, её перо застыло в миллиметре от пергамента. Она медленно подняла взгляд — спокойный, профессионально-непроницаемый. — Прости, Командор? Я не совсем понимаю, к чему относится твое «нет». К торговому соглашению или к моему праву голоса в этом зале? — К нагрузке, — Каллен сделал шаг вперёд, его ладони тяжело легли на край стола. — Сократи график вдвое. Оставь только то, без чего крепость рухнет завтра. Остальное — делегируй. Или отмени. Жозефина выпрямилась, её тёмные глаза сузились. — Мы не в казарме, Каллен. Политика — это искусство присутствия. Если Инквизитор исчезнет из залов, поползут слухи. Один ваш хмурый взгляд не заменит подписи на договоре. Эти люди годами ждали аудиенции... Это политика, Каллен. — Это пустая трата времени, — отрезал он, и на мгновение в его глазах вспыхнула такая яростная решимость, что посол невольно отступила. Каллен сразу смягчил тон, но не позицию. — Инквизитору нужно восстановить силы. Она не может тратить каждый час на пустые поклоны и светские беседы. Жозефина перевела взгляд на Ферру. На мгновение за её дипломатической маской промелькнуло сочувствие, но она тут же его подавила. — Молчание Инквизитора — это цена, которую мы не можем себе позволить. Если мы покажем слабость сейчас, на Священном Совете нас просто раздавят. Я пытаюсь защитить организацию, за которую мы все проливали кровь. — А я пытаюсь защитить её, — глухо отозвался Каллен. Жозефина снова посмотрела на Ферру, ища поддержки или хотя бы объяснения. Ферра сидела, чуть откинувшись в кресле, её левая рука была скрыта в складках тяжелого плаща. Она чувствовала, как под кожей снова начинает ныть знакомый холод, и эта «забота» Каллена одновременно и спасала её, и душила. Ей претило чувствовать себя хрупкой вазой, которую боятся разбить. — Командор прав, — произнесла Ферра. Её голос прозвучал сухо, с явственной ноткой раздражения, которую она не потрудилась скрыть. — Жозефина, я ценю вашу преданность делу. Но Командор прав в одном: символ бесполезен, если он пуст внутри. Сократите встречи. Оставьте только Антиву. Ремесленники подождут. Если они сочтут это за слабость — пусть. У нас есть армия, чтобы напомнить им о силе, если слов будет недостаточно. Жозефина медленно опустила плечи. Она не выглядела побеждённой — скорее разочарованной реальностью. — Как пожелаете, Вестница. Но имейте в виду: письма, которые я напишу сегодня вечером, будут стоить нам дороже, чем любая из прошлых кампаний. — Я приму этот счет, — отрезала Ферра и поднялась. Ферра резко поднялась. Она на мгновение задержала взгляд на Каллене — ровно настолько, чтобы дать понять: разговор не закончен. — На сегодня всё. Я буду у себя. Она вышла из зала первой, не глядя на Каллена. Шаги её отдавались гулким эхом по каменному полу. Жозефина, коротко кивнув Каллену и Лелиане, поспешила следом, вероятно, уже обдумывая, как составить письма с извинениями для обидчивых герцогов. Каллен собирался последовать за Феррой, но на выходе путь ему преградила Лелиана. Она до этого момента молча наблюдала за сценой из тени, и теперь её взгляд — проницательный, оценивающий — был прикован к лицу Командора. — Ты стал очень решительным, Командор, — её голос был тихим, как шелест змеи в траве. — Настолько, что готов рискнуть репутацией Инквизиции? Каллен повернулся к ней. — Репутация не стоит того, чтобы тратить её на пустые разговоры, когда песок в часах заканчивается. Лелиана долго смотрела ему в глаза, считывая то, что он не произнес вслух. Её взгляд смягчился. — Значит, ты услышал все возможные «нет». — Я услышал достаточно, — бросил Каллен и вышел из зала.

*****

Закат заливал покои Ферры густым, терракотовым светом. Она стояла у окна, наблюдая, как тени гор удлиняются, поглощая двор Скайхолда, когда дверь за её спиной открылась. В комнату вошел Каллен. В руках он держал тяжелый деревянный ящик, доверху набитый свитками. Следом за ним двое солдат внесли на площадку перед комнатой несколько коробок, не посмев зайти в покои и стараясь не шуметь сапогами по камню. Ферра молча наблюдала за этой молчаливой экспансией. Её личное пространство, её башня — последнее убежище, где она могла быть просто собой — внезапно заполнялось его вещами, его запахом, его присутствием. Когда последние шаги тяжелых сапог стихли внизу лестницы, оставив их вдвоем, тишина стала почти осязаемой. — Что это, Каллен? — наконец спросила она, не оборачиваясь. — Необходимые мне вещи, — он поставил ящик на стол, и звук соприкосновения дерева с камнем прозвучал как точка в споре. — Я не собираюсь терять время на беготню через весь замок. Ферра медленно повернулась к нему, скрестив руки на груди и вскинула бровь. — И моё мнение, как я понимаю, больше не имеет значения? Каллен выпрямился. В полумраке его фигура казалась еще массивнее. Он смотрел на неё прямо, без тени того вчерашнего замешательства. — Ты против? — спросил он в лоб. Она замялась. Конечно, она не была против. Мысль что она будет засыпать и просыпаться рядом с ним дарила спокойствие и тепло. А то что он решился на это сам говорило громче слов. Но гордость всё ещё ныла после утреннего совета. — Я не против, — ответила она тише. — Но то, что ты устроил перед Жозефиной… Это было лишнее. Ты выставил меня беспомощной. Каллен сделал шаг к ней, его лицо стало предельно серьезным. — Это не было лишним. Это было необходимо. Жозефина видит в тебе политический символ, а я... Если я не вмешаюсь, то потеряю тебя быстрее, чем мы успеем это осознать. «Потеряю тебя». Слова ударили под дых. Это был не упрек, а признание того, что он уже ведет отсчет. Укол обиды смешался с горьким осознанием правоты его слов. Ферра отвела взгляд на коробки, чувствуя, как в горле встает ком. — Надо же… — она криво усмехнулась. — Чтобы ты стал таким решительным, оказалось достаточно просто не оставить тебе времени на раздумья. Каллен усмехнулся в ответ, но в этом звуке не было радости. — Раньше я считал, что осторожность — это добродетель. Что нужно взвешивать каждый шаг, следовать уставу. — Он подошел к столу и коснулся края ящика. — Оказалось, иногда это просто хорошо замаскированный страх. Он начал доставать из коробки чернильницу и какие-то карты, но замер, оглядывая заваленный её книгами и письмами стол. На лице Командора на мгновение промелькнула растерянность — он явно не понимал, как втиснуть свою жизнь в её упорядоченный хаос. Ферра наблюдала за его неловкими попытками секунд десять, а потом вздохнула и сделала шаг к нему. — Похоже, тебе понадобится помощь? Она осторожно взяла у него из рук тяжелый ящик с документами, переставляя его на освободившееся место у края стола. Медленно огляделась и начала собирать разбросанные по столу книги, двигать свитки с отчетами, освобождая место для его «необходимых вещей». Каллен посмотрел на её руки, затем в её глаза, и его губы тронула слабая, неуверенная улыбка. — Похоже на то, — тихо ответил он. Последний ящик опустел. Ферра аккуратно сложила отчеты ровной стопкой на левый край стола, разглаживая пальцами края пергамента. Она чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, пристальный, почти физически ощутимый. — Что? — спросила она, не поднимая головы, но её голос прозвучал тише, чем она планировала. — Ничего, — Каллен качнул головой. Он сделал шаг вперед. Теперь между ними почти не осталось пространства. Ферра замерла, сжимая край отчёта. Его рука поднялась медленно, почти неуверенно. Он осторожно убрал с её волос серую пыль, слетевшую с полки, когда она двигала старые фолианты. Но, убрав её, он не отстранился. Его рука замерла. Кончики пальцев — мозолистые, грубые от рукояти меча — коснулись её скулы. Это касание было невесомым, но в этой тишине оно обожгло Ферру сильнее, чем пламя камина. Она глубоко вздохнула, прикрывая глаза. Это прикосновение было удивительно правильным, долгожданным.. Ферра почти неосознанно подалась вперед, едва заметно прижимаясь щекой к его ладони, ища в нём опору. Каллен застыл. В этот момент в дверь постучали. Коротко, деловито, абсолютно неуместно. Ферра вздрогнула, но не отстранилась.. Каллен отдернул руку, и на его лице на мгновение промелькнула такая смесь досады и ярости, что за дверью стоило бы испугаться. — Ужин, Вестница! — раздался бодрый голос слуги. Каллен резко развернулся. Его движения были дергаными, военными. Он широким шагом пересек комнату и рванул дверь на себя. Бедный парень с подносом едва не выронил его, столкнувшись с хмурым Командором. — Давай сюда, — процедил Каллен, забирая поднос так резко, что зазвенели приборы. Он захлопнул дверь перед самым носом слуги, не дожидаясь поклона, и на секунду прижался лбом к косяку, пытаясь выровнять дыхание. Ужин прошел в тягостной, формальной вежливости, которая бывает только между людьми, знающими друг друга слишком хорошо. Каллен весь вечер старательно смотрел в свою тарелку, словно там были начертаны ответы на все вопросы Тедаса. Солдаты принесли узкую койку и поставили её у камина — нелепый барьер, который Каллен воздвиг между ними. И пусть Ферра понимала его причины, она всё равно считала это чрезмерным и глупым. Они легли спать в паре метров друг от друга. Она — на своей огромной одинокой кровати, под тяжелым балдахином, и он — на тонкой солдатской койке у камина. Он лежал прямо, вытянувшись в струну, будто дозорный на привале, готовый вскочить по первому сигналу тревоги. Ферра долго не могла уснуть. Она лежала, уставившись в темноту, и слушала его дыхание — слишком ровное, чтобы быть настоящим сном. Каждый раз, когда Каллен едва заметно менял положение, скрип его койки отдавался в её груди глухим ударом. Она раз за разом вспоминала тот мимолетный момент невинной близости до ужина, прерванный проклятым стуком. Как странно и глупо: после всего, что было между ними вспоминать это случайное касание с таким трепетом. Будто не было ничего прежде. Ферра сжала зубы и прикрыла глаза, выдыхая в подушку. «Он рядом. Он остался. Он перевез свои вещи», — твердила она себе как мантру. — «Этого должно быть достаточно». Но не было. Ей отчаянно, до дрожи в пальцах, хотелось, чтобы он сейчас поднялся, преодолел эти жалкие два метра и разрушил эту тишину, которая пахла разлукой еще до того, как та наступила. Но Каллен не шелохнулся. Наконец, изнеможение взяло верх. Тяжелый, вязкий сон начал окутывать её, стирая очертания комнаты и превращая жар камина в далекое, холодное мерцание.

*****

Каллен проснулся от тишины. Не от звука — от его отсутствия. Ночная тишина Скайхолда была иной: её наполняли скрип балок, завывание ветра в трубах, храп часового вдалеке. Сейчас же стояла абсолютная, звенящая пустота, нарушаемая лишь частым, сдавленным хрипом где-то в темноте. Он открыл глаза. Комната была погружена в непривычный полумрак, но не в темноту. Стены, мебель, складки её балдахина — всё было окрашено в ядовито-зелёный, мерцающий свет. Он исходил не от камина. Сердце Каллена упало, а затем забилось с такой силой, что кровь ударила в виски. Он резко повернул голову. Кровать была пуста. Хриплый звук повторился — где-то справа. Каллен приподнялся на локте. В дальнем углу комнаты, в глубокой нише окна, сидела Ферра. Она съёжилась на подоконнике, поджав под себя ноги, вся сжалась, будто пытаясь стать меньше. Здоровую руку она прижимала ко рту, сдерживая дыхание. Другую, правую, она прятала в складках одеяла, прижатого к груди, но свет Метки был слишком силён. Он прорывался из-под ткани неровными, болезненными вспышками, от которых по стенам бежали тени. На каждой такой вспышке она еле заметно дергалась и глухо выдыхала сквозь зубы. «Подскочить. Схватить. Защитить.» Приказ самому себе прозвучал в голове громом. Но Каллен заставил себя дышать. Глубоко. Раз. Два. Если он набросится сейчас, с перекошенным от ужаса лицом, он сделает только хуже. Он медленно, с тихим скрипом пружин, поднялся с походной койки. Каждый шаг по холодному камню пола был осознанным. — Ферра? — его голос прозвучал хрипло от сна, но тихо, осторожно. Она подняла голову. В зелёном отблеске её лицо было мертвецки бледным. Глаза, широко распахнутые, смотрели сквозь него, полные немой, животной боли, которую не выразить словами. Новая вспышка — ярче, резче — вырвала у неё сдавленный вздох. Она сжалась в комок, зажмурилась, и её правая рука, будто помимо воли, резко дёрнулась в его сторону — не для защиты, а в поисках якоря. Каллен сделал последний шаг и обнял её. Не прижал. Не сомкнул в железных объятиях. Он обхватил — так, чтобы его тело стало щитом между ней и миром, между ней и этим светом, пожирающим её изнутри. Она уткнулась лицом ему в грудь, в тонкую ткань его рубахи, и он почувствовал, как по его коже растекается жаркое, влажное пятно. Её всхлип был тихим, горловым, бесконечно одиноким. — Тш-ш, — прошептал он ей в волосы, не зная, что ещё сказать. — Всё, я здесь. Её пальцы здоровой руки впились ему в плечо, цепко, почти до боли. Пальцы левой , всё ещё спрятанной под одеялом, судорожно сжали ткань. Он одной рукой крепче прижал её к себе, а другой осторожно подхватил под колени. Она не сопротивлялась. Она обмякла в его руках, прижимаясь ближе в жесте чистого доверия. Он отнёс её к постели, бережно, как носят самое хрупкое, что есть на свете. Уложил, поправил подушку. Она не отпускала рукав его рубахи. — Останься, — выдохнула она. — Прошу. — Я и не собирался уходить, — глухо ответил он, садясь на край кровати. Он лёг рядом, на её огромную кровать, лицом к её спине. Притянул её к себе так, что между ними не осталось пространства. Она снова вздрогнула, когда он накрыл её светящуюся ладонь своей — крупной, шершавой, тёплой. Он не пытался скрыть свет. Он просто сжал. Несильно, но уверенно. Его пальцы сомкнулись над её костяшками, над этим ядовитым свечением, как крепостная стена. Он уткнулся носом в её затылок, в тёплый, знакомый запах её волос. Правильно. Это было правильно и совершенно необходимо. Её дыхание всё ещё было частым, прерывистым. Он чувствовал как колотиться ее сердце совсем рядом с его собственным. — Я здесь, — шептал он, ведя щекой по её волосам. — Всё хорошо. Дыши. Со мной. Вдох… и выдох… Он сам начал дышать медленно, размеренно, стараясь, чтобы его грудная клетка под её спиной двигалась в этом успокаивающем ритме. Сначала она не слушалась. Потом — постепенно, с мучительными сбоями — её дыхание начало подстраиваться под его. Выравниваться. Углублятся. И его собственное сердце, наконец начало сдаваться. Тревожная дробь сменилась тяжёлыми, мощными ударами, которые теперь отдавались не в висках, а где-то глубоко в груди, там, где к нему прижималась её спина. Зелёный свет под его ладонью не угас. Но его пульсация стала реже. Слабее. Будто отступила, наткнувшись на непробиваемую тёмную стену его пальцев. Они не говорили больше ни слова. Просто лежали в темноте. Её дыхание окончательно слилось с его, став ровным и глубоким. Его веки отяжелели. Они заснули так — в обнимку, в странном, болезненном, но совершенном союзе. И зелёный свет Метки, зажатый в их сплетённых руках, был теперь не проклятием, а залогом этого молчаливого договора: «Я не отпущу, даже если это сожжёт мне ладонь. Мы будем рядом.»

*****

Утро ворвалось в башню ярким, бесстыдным солнцем, которое высветило каждую пылинку в воздухе, словно пытаясь выжечь из памяти ядовитую зелень прошедшей ночи. В комнате пахло остывшим воском и едва уловимым ароматом липового цвета — чаем, который Ферра так и не допила. Она проснулась от отсутствия тепла. Постель рядом еще хранила вмятину от тяжелого тела Каллена, но сам он уже был на ногах. Ферра приоткрыла глаза и несколько секунд просто наблюдала за ним. Командор стоял перед небольшим зеркалом у окна. Он уже успел умыться ледяной водой, надеть свежую рубашку и теперь с каким-то методичным отчаянием пытался привести себя в порядок. Вид у Каллена был, мягко говоря, непарадный: под глазами залегли тени, а его обычно безупречно уложенные волосы после ночи, решительно отказались подчиняться уставу. Особенно один упрямый локон на макушке, который с завидным упорством торчал в сторону. Каллен в очередной раз провел по нему гребнем, но стоило ему отвести руку, как завиток, возвращался в исходное «мятежное» положение. Каллен тихо выругался, и в этом коротком рыке было столько искренней досады, что Ферра не выдержала. Тихий смешок сорвался с её губ, прежде чем она успела его подавить. — Похоже, у Командора возникли трудности с дисциплиной? — сипло произнесла она. Каллен вздрогнул и обернулся. Его лицо, до этого сосредоточенно-хмурое, мгновенно преобразилось. В глазах мелькнула тень вчерашнего страха, который тут же сменился такой нежностью, от которой у Ферры защемило в груди. — Он не признает авторитетов, — отозвался он, откладывая гребень. Ферра медленно поднялась, кутаясь в одеяло. Ночной приступ оставил после себя звонкую пустоту в костях и слабость, но сейчас, в этом солнечном свете, ей хотелось действовать. Она подошла к нему со спины. В зеркале их отражение казалось удивительно гармоничным: она, бледная и растрепанная, и он — огромный, надежный, пахнущий мылом и кожей. Она подняла правую руку и осторожно зарылась пальцами в его волосы. Они были жестковатыми, но теплыми от солнца. Ферра бережно потянула тот самый упрямый завиток, приглаживая его и заставляя лечь правильно. Каллен замер. Он перестал дышать, его плечи, вечно напряженные под тяжестью доспехов, наконец-то опустились. Он закрыл глаза, подставляя голову под её ладонь, как большой кот. — Теперь ты похож на человека, который командует армией, а не на того, кто только что сбежал из плена порождений тьмы, — прошептала она, не убирая руки. Каллен резко развернулся в кольце её рук, перехватывая её ладонь. Он прижал её пальцы к своим губам, а затем — к своей щеке. Его щетина слегка покалывала её кожу, и это ощущение было самым реальным и правильным во всем мире. — Спасибо, — тихо ответил он. Его взгляд упал на её левое запястье, скрытое рукавом сорочки. — Как рука? — Тише, чем ночью, — честно ответила она. — Почти не гудит. Каллен кивнул, но не отпустил её. Он притянул её к себе, обнимая за талию и утыкаясь носом в её макушку. — Больше никаких коек у камина, Ферра. Это было… чрезмерно. — Было, — согласилась она, прижимаясь к нему всем телом. — Но я прощаю тебя. Только потому, что ты ужасно справляешься с гребнем без меня. Каллен негромко рассмеялся. Он всё ещё держал её за талию. Солнце скользило по его плечу, по её распущенным волосам. Мир за окном уже проснулся — внизу звякнули доспехи, кто-то окликнул конюха. День не собирался ждать. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё. Без улыбки — просто внимательно, будто сверяясь с чем-то внутри себя. — Нам пора, — сказал он тихо. — Знаю. Но она не сделала шага назад. Его ладонь скользнула выше по её спине — не требовательно, просто находя привычное место. Он наклонился и коснулся её губ. Спокойно. Без спешки. Это был поцелуй не обещания и не прощания — подтверждение. Как если бы они молча поставили подписи под чем-то уже решённым. Ферра вдохнула, собираясь отстраниться… и вместо этого задержалась. Её пальцы сжались на его рубашке чуть крепче, чем нужно. Она приподнялась на носки, углубляя поцелуй — совсем немного. Ровно настолько, чтобы он почувствовал. Он почувствовал. Его рука на её талии напряглась. Секунда — и он притянул её ближе, так что между ними не осталось воздуха. Поцелуй стал глубже, теплее. Не жадным — но уже не совсем спокойным. Она ощутила, как его пальцы медленно скользнули ниже по её спине. Не намеренно. Не расчётливо. Просто потому что она была рядом, живая, тёплая, и это утро вдруг стало слишком реальным. Каллен первым остановился. Не резко — осторожно, с усилием. Он прижался лбом к её лбу, тяжело выдыхая. — Если мы продолжим, — произнёс он тихо, — совету придётся подождать. — Жозефина этого не простит, — так же тихо ответила она. Он усмехнулся, но не отпустил её сразу. Только спустя ещё одну секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы сохранить равновесие. Когда он наконец отступил, в его взгляде не было сомнений. Только тепло. И чуть более глубокий оттенок желания, чем минуту назад. — Позже, — сказал он. Не как обещание. Как факт. И на этот раз они оба сделали шаг назад одновременно.

*****

За тем солнечным утром последовали другие — серые, туманные, пропитанные холодным дыханием осени Морозных гор. Время, которое раньше казалось Каллену бесконечным океаном, вдруг превратилось в узкий ручей, стремительно несущийся к обрыву. Скайхолд превратился в гудящий улей. Солдаты чистили доспехи и проверяли упряжь, Жозефина заваливала стол Ферры приглашениями и протоколами Священного совета в Вал Руайо. Теперь их «домашние» вечера в башне всё чаще проходили за изучением карт и списков союзников. Каллен больше не уходил на свою койку. Он спал рядом. Просыпался от каждого её резкого вдоха. Метка стала напоминать о себе чаще. Теперь не только ночью — резкие всполохи боли прошивали руку даже во время обеда или диктовки приказов. Ферра начала носить длинные перчатки из плотной кожи, чтобы скрыть изумрудное свечение, которое становилось всё ярче, всё требовательнее. Каллен видел, как она иногда роняет перо, как её пальцы невольно сжимаются в кулак, и каждый раз в его глазах отражалась тихая, беспощадная ярость на собственное бессилие. Снег посыпал перевалы, отрезая Скайхолд от остального мира, но приказ уже был отдан. Последние обозы готовились к выходу. Инквизиция отправлялась в Орлей, чтобы решить свою судьбу. Но для Каллена это была не политика. Это был обратный отсчет. Он сидел в своем кабинете, окруженный сундуками, уже готовыми к погрузке. В камине догорали лишние бумаги. В руках он держал стопку писем, которые перечитывал так часто, что края пергамента обтрепались. Это были его последние попытки найти чудо. Он достал первое — конверт с печатью Защитника.

«Каллен,

Твой запрос застал меня врасплох. Искать Андерса? После всего? Я понимаю твое отчаяние, но ты ищешь не там. Я не знаю, где он. И, честно говоря, даже если бы он был здесь, я бы не позволил ему приблизиться к Вестнице. В нем слишком много Справедливости и слишком мало лекаря. Его магия — это буря, а тебе нужно затишье.

Прости.. Я поспрашивал своих людей в подполье, но ответ везде один: магия Метки — это не болезнь. Это разрыв. А разрывы не заживают. Мне жаль.

— Г.»

Каллен скомкал письмо. «Мне жаль». Эти слова стали лейтмотивом его последних недель. Каждый, к кому он обращался — от ученых магов до сомнительных отступников — твердил одно и то же. Он взял второй свиток — короткую записку от Лелианы, переданную лично в руки этим утром, еще до совета.

«Следов Соласа нет. Мои лучшие ищейки вернулись ни с чем. Он словно растворился в Тени. Если он и знал способ стабилизировать Метку без своего присутствия — он унес этот секрет с собой. Мы продолжаем искать, но... не строй иллюзий, Каллен.

Время работает против нас».

Каллен откинулся на спинку кресла, закрывая глаза. Он обещал ей «после». Обещал так уверенно, будто это «после» принадлежало ему по праву. Но реальность, разложенная на его столе, кричала об обратном. Каллен медленно опустил письма в огонь. Он смотрел, как пламя пожирает слова «мне жаль» и «мы бессильны». Больше не было смысла искать ответы вовне. Он поднялся, поправляя меховой плащ. Завтра на рассвете они покинут Скайхолд. Завтра они отправятся туда, где мир официально потребует от неё стать Инквизитором. Но не сегодня. Каллен вышел в коридор и направился к башне. Он не знал, сколько времени им осталось. Но эту ночь он собирался провести рядом с ней.

*****

Вечер опустился на башню тяжело и бесшумно, как снег на горные перевалы. За окнами Скайхолда выл ветер — первый предвестник зимы. В комнате было тепло: камин давно разожгли, дрова потрескивали с ленивым, домашним уютом. Ферра сидела на краю кровати, глядя на огонь. Левая рука лежала на коленях, прикрытая тёплой шалью. Она не прятала её — просто так сложилось. Каллен вошёл без стука. Уже без доспехов — в простой рубашке,. Остановился у двери, прислонился плечом к косяку. Смотрел на неё долго, тяжело. Не как командор. Как человек, который считает дни. — Завтра на рассвете, — сказал он. — Я знаю. Она не обернулась. Смотрела в огонь. Он смотрел на неё. В комнате было слишком тихо. — Ферра. Что-то в его голосе заставило её повернуться. Он стоял всё там же, у двери, и во взгляде его не было ни приказа, ни мольбы. Только то, что он больше не мог держать внутри. Она встала. Подошла сама. Остановилась в шаге, глядя снизу вверх. Его дыхание — ровное, тяжёлое — касалось её волос. — Хватит стоять, — сказала она тихо. И потянула его за рубашку на себя. Он шагнул вперёд, и между ними не осталось расстояния. Его руки легли ей на талию —крепко, без той осторожности, с которой он касался её последние дни. Сейчас он держал её так, будто она не могла сломаться. Потому что она и не сломалась бы. Ферра запустила пальцы в его волосы, притянула к себе. Каллен сорвался первым. В его поцелуе не было привычной осторожности человека, боящегося разрушить чудо. Это был захват — отчаянный, почти злой, как если бы он пытался выдохнуть в неё все те слова, что сжигал в камине часом ранее. Это была отмена всех запретов, которые они сами себе выдумали. Тонкий лен рубашки сдался под его пальцами с сухим треском. Она помогла ему — дёрнула ткань через голову, отбросила куда-то в темноту. Он на секунду замер, глядя на неё — всю, без защиты, без доспехов. — Не смотри так, — усмехнулась она. — Я не стеклянная. — Я знаю. Он подхватил её под бёдра, и она обхватила его ногами, прижимаясь вплотную. Он понес её к кровати, покрывая поцелуями все куда мог дотянуться. Она рухнула на спину, утягивая его за собой. Его вес — тяжёлый, настоящий, придавил её к матрасу, и это было именно то, что нужно. Никакой осторожности. Только сила. Только жар. Только его колени между её бёдер и её руки, впившиеся ему в лопатки. Он целовал её шею, ключицы, грудь — жадно, не останавливаясь. Она выгибалась навстречу, запуская пальцы в его волосы. Ферра впилась пальцами в его плечи, чувствуя под ладонями тугие узлы мышц и старые шрамы. Ей не нужна была нежность — не сегодня, когда весь мир вокруг рассыпался в прах. В этом есть что-то от боя — честного, равного, где никто не щадит противника, потому что противник силён. — Каллен, — выдохнула она. Он поднял голову, посмотрел ей в глаза. В полумраке его зрачки расширились, почти скрыв янтарную радужку. На лбу блестел пот, дыхание сбилось, но взгляд был ясным. — Я здесь, — сказал он. — Всё время. Здесь. Она потянула его вниз, к себе, и слова стали не нужны. Дальше были только ощущения. Только ритм, который они задавали вместе. Только его руки, сжимающие её бёдра до синяков, и её пальцы, оставляющие полосы на его спине. Жар, от которого плавился воздух, и запах — пота, дыма идруг друга. Она не закрывала глаза. Смотрела на него — на то, как двигаются мышцы под его кожей, как напрягается шея, как он закусывает губу, сдерживаясь. Он тоже не отводил взгляда. В этом не было стеснения, лишь двоя, что нашли друг друга и не собираются отпускать. В какой-то момент она перевернула его, оказавшись сверху. Он выдохнул — то ли удивлённо, то ли довольно — и положил руки ей на бёдра, направляя, помогая. Она двигалась медленно, смакуя каждое движение, видя под собой его — сильного, желанного, её. Он приподнялся на локтях, потянулся к ней, чтобы поцеловать. Его губы — горячие, сухие — коснулись её губ. Они не торопились, наслаждаюсь каждой секундой. Мир за пределами этой кровати перестал существовать — исчезла Метка, замолкли голоса в Ставке, затих ветер. Остался только его хриплый выдох ей в шею и тяжесть его тела. Он притянул её к себе, уткнулся лицом в её плечо, и она почувствовала все его напряжение. Она сама дышала — рвано, глубоко, счастливо. Он не отпустил ее сразу. Лежал, вжимая её в постель, и его сердце колотилось где-то рядом с её собственным. Ферра гладила его по голове — просто водила пальцами по влажным волосам, по затылку, по шее. — Тяжёлый, — прошептала она. — Угу, — выдохнул он ей в плечо, и в голосе его прорезалась та самая хриплая усмешка, которую она так любила. Он скатился на бок, но не отпустил. Притянул её к себе, укладывая головой себе на грудь, и накрыл сверху одеялом. Его рука легла на её спину — тяжёлая, тёплая, надёжная. Они лежали молча. Огонь в камине почти догорел, угли светились багровым. За окном начало светать — серые, бледные полосы прорезали тьму. Ферра слушала его сердце. Ровное. Живое. Сильное. — Завтра будет дорога, — сказала она негромко. — Будет. — А потом будет совет. — Будет. — И куча идиотов, которые будут решать нашу судьбу. Он усмехнулся — грудью, так что вибрация прошла через всё её тело. — Пусть решают. Я уже все решил. Она подняла голову, посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось таким живым и тёплым. — И что ты решил? Он встретил её взгляд. В глазах не было ни страха, ни сомнений. — Быть. Сколько осталось. Она кивнула. Опустила голову обратно ему на грудь. Закрыла глаза. За окном светало. День приближался — со всей своей неизбежностью, со всеми битвами, которые ещё предстояло выиграть. Но сейчас, в этой кровати, в тепле его тела, ничего этого не существовало. Не боли, не страха, не будущего.