От рассвета до заката

– Цукими Ицури, – собственное имя оглушило ее, настолько необычно было услышать его полностью. Оно прозвучало так, будто он коснулся не голосом, а пальцами, медленно, без разрешения. Глубокий мужской голос разбил тишину в комнате. Тепло резко заполнило каждый уголок, вытесняя кислород. Воздух изменился раньше, чем она успела осознать почему. Шестое чувство било тревогу. Это было что-то страшнее девочки с ножом, сильнее и злее. Резкий поворот к оппоненту дал долю секунды, чтобы отреагировать и отвернуться от пламени, пронесшегося почти вплотную. – Ицури-и, язык проглотила? Слышал, ты не поладила с Тогой. – Заслужила, – ляпнула она, не подумав, как будто эта колкость могла бы выстоять щитом. – Как грубо, – по голосу было понятно, что он улыбается. Как слепой котенок в темноте, Цукими пыталась найти Даби, глаза метались от одного угла к другому. Прошло всего несколько секунд с тех пор, как он заговорил, но ему этого хватило, чтобы переместиться и снова нанести неожиданный удар. Страх окутал тело, как она ни старалась, он липкой массой расползался внутри, не оставляя ни единого шанса от него отделаться. Тишина затянулась. Слишком долгая. Слишком громкая. В ней было достаточно времени, чтобы понять, он не спешит, он играет. Резкий захват за шею повалил ее на диван. Тихий писк вырвался в унисон с ударом о мягкую поверхность. – Что может быть хуже героя? – и снова это отвратительное доминирование, до слез оскорбительное, – Женщина-герой. Сказанные слова оказались тяжелее удара, только оседали где-то глубоко, оставляя после себя ощущение грязи, которую не смыть. Можно было поспорить, у него сейчас улыбка от уха до уха. Как бы скоба не слетела. Рука скользнула по бедру, теплая и шершавая ладонь сжала ягодицу. «Ему мало словесного унижения». Жалкие попытки поджать ноги, чтобы уменьшить контакт собственного тела с его, оказались тщетными. Сильные руки сжимали ее, словно кандалы. Рука Даби на шее, словно петля, начала прижигать, его не замысловатая прихоть, которая всегда приносила столько проблем. Вцепившись обеими руками, казалось невозможным ослабить этот захват. – До-ста-точно, п-пожалуйста, – надежда умирает последней, так же говорят? Она поняла, что он ждет не ответа. Не слов. Он ждет слома. И это пугало больше всего. – Ах, не слышу, солнце, – Тойя наклонился так близко, что дыхание обдало жаром ее ухо. – Еще? То, что должно было принадлежать только ей, теперь лежало между ними, искаженное, уничтоженное его интонацией. Он клеймил ее, словно скот, на шее остался жгучий след. Отныне это был ошейник условный, но крепче любого ремня. За него Даби мог дернуть в любой момент. Одно движение, почти ленивое, равнодушное, и шорты лежали на земле, следовало футболке оказаться на том же месте, как сопротивление исчезло, даже не успев начаться. Одежда предательски поддалась, словно сама знала, что шансов нет. Комната давила со всех сторон, хотя она и не двигалась. Диван под спиной казался слишком узким, воздух слишком близким к лицу. Пространство сжималось не стенами, а страхом, медленно, неизбежно, оставляя все меньше места для дыхания. Она лежала, как прибитая гвоздем, неспособная даже пошевелиться. Сердце билось так громко, что, казалось, он слышит каждый удар. Раз за разом, в ребра, в горло, в виски. Она металась, пыталась собраться, но тело не подчинялось. Воздух густел, тяжелел, давил на грудь. Комната не расширялась, она уменьшалась в ощущениях, сжимая ее вместе с диваном, вместе с мыслями, вместе с ним. Еще немного и мир сомкнется окончательно, оставив ее наедине. Злодей дернул за лодыжку, легким, почти небрежным движением перевернув, и колени с глухим стуком ударились об пол. Тлеющий диван показался единственной опорой, надежнее любой железобетонной конструкции. Она вцепилась в него, как будто это могло удержать ее саму. Ноги дрожали, тело поддавалось, прогибалось под его желанием, под похотью. Под Даби. Он управлял каждым ее движением, не прилагая усилий, как будто она перестала сопротивляться. В этот момент она поняла, что ее воля больше не имела значения. Под его прихотью она исчезала, становясь вещью. Расстегивание застежки на брюках – звук, который прозвучал, как приговор, до одури звонкий, заполонив остатки сознания. – Испытай, – он заставил коснуться собственного паха, крепко удерживая руку на месте. Он играет, медленно уничтожая ее изнутри. Казалось, еще мгновение и она ослепнет, оглохнет, перестанет дышать. Жар заполонил все тело, накатывая волнами от лица до самого низа. Такая тонкая перегородка, все, что разделяло его промежность от нее, собственная ладонь, которая так крепко прижалась к возбужденному органу. Преданная собственным телом, тыльная сторона ладони погружается в мокроту, принимая на себя признаки готовности от женского лона. Все было сделано филигранно, без лишнего шума, но с сокрушительной точностью. Он заполнил ее силой, заходя с самой слабой точки, туда, где сопротивление было лишь иллюзией. Грубыми движениями, с каждым толчком, раз за разом выбивая из нее саму суть ее существования. Легкие, почти незаметные выдохи, срывались на стоны. Тяжелые руки гуляли по женскому телу, сжимая, наталкивая на встречу своему. Мысли теряли форму, растекались, как будто их смывали вместе с ней. Она перестала считать секунды, перестала понимать, где начинается боль и где заканчивается удовольствие. Толчок, еще и еще, грубые, жесткие. Не такие, к которым она привыкла. Резко все оборвалось, распирающее давление изнутри исчезло так же внезапно. Только теплая жидкость, которая, двигаясь по ягодицам, стремительно пробежала по ногам, предвещала конец. Она не сразу поняла, что произошло. Тело еще ждало нового удара, инстинктивно сжимаясь, но вместо этого – тишина. Тяжелая, неестественная. И только тогда она почувствовала, как оказалась прижатой к нему на диване. Его дыхание было ровным, почти успокаивающим, слишком спокойным после только что пережитого. Тело еще помнило грубые толчки, резкие движения, силу, не оставлявшую пространства для сопротивления. А теперь – тишина. Это было странно. Пугающе странно. Он лежал спокойно, как будто ничего и не произошло, медленно наматывая прядь ее волос на палец. Движения были почти нежными, неуместными после всего, что произошло несколько минут назад. Контраст резал сознание. Как будто жестокость и спокойствие уживались в нем без какого-либо противоречия. Как будто он не видел в этом ничего странного. Ее тело напрягалось от каждого прикосновения сильнее, чем от акта. Потому что в грубости был смысл, сила, агрессия, контроль. А в этой неожиданной тишине – что-то хуже. Осознанное. Холодное. Она им была нужна. Не как равная. Не как та, с кем договариваются или кого пытаются приручить. Ее ценность заключалась не в ней самой, а в том, что она могла дать. Поэтому ее нужно было сломать. Сломать так, чтобы она перестала сопротивляться. Так, чтобы покой после жестокости казался милостью. Единственным безопасным состоянием, в котором можно существовать. Сломанным гораздо проще управлять. Он продолжал крутить ее волосы на пальце, как бы подтверждая этот вывод, молча, без слов.