Так идут к звёздам

Матово-чёрное покрытие трамплина на фоне липкого, ржаво-охрового грунта кажется похожим на перепачканную, заезженную и затоптанную атласную ленту, случайно кем-то оброненную посреди заполненного стадиона. Это все, на что Чонгук смотрит. Все, о чем думает. Думает о скорости, которая ему необходима, чтобы покрыть расстояние между двумя трамплинами. Думает о положении своего тела сейчас и потом, когда байк окажется в воздухе, и ему будет необходимо контролировать положение колёс, особенно переднего. То, что он делает, получается уже практически машинально, хотя он предельно сосредоточен. Из-за этого ему самому кажется, что прошло много времени. На деле же — не дольше нескольких секунд, пока байк несется к трамплину и набирает высоту. Со стороны кажется, что он не успеет. Так всегда — зритель не успевает разглядеть абсолютно все, не успевает среагировать, ведь это очень быстрый прыжок. Чонгук выполняет серию комбинаций с таймерным счетом, мысленно про себя повторяя последовательность: стриппер — кордова — цунами — вип Должен ли я?.. Руки в перчатках становятся влажными. Вдох-выдох. Плавно съезжает с трамплина, исчезает в тоннеле под трибунами и, развернувшись, выкатывает байк на второй заход. С трибун доносятся выкрики и хаотичные хлопки, которые отвлекают и на которые нельзя обращать внимание. Чонгук концентрируется на музыке, чтобы не слышать шум. Чтобы думать только о том, как сделать все правильно, пока с трибун вип-отсека на него смотрят мать с отцом, а с противоположной части первого ряда — Тэхён и Чимин. бэкфлип — фронтфлип — нак-нак Как далеко я смогу зайти?.. Под плотной черепахой он ощущает, как капельки пота стекают между лопаток. На огромных экранах над ареной мигают таблицы результатов. Вокруг очень шумно. Как и всегда. Юнги сжимает гарнитуру у края площадки, а механики напряжённо следят за табло, где рядом с именем Чонгука мигает статус: final combo attempt. На стартовой платформе остается влажный след от шин. Воздух пахнет бензином, горячей резиной и сырой землей, которую за вечер успели разрыть десятки байков. Прожекторы слепят так сильно, что трибуны временами превращаются в одно сплошное темное пятно, из которого вспыхивают только вспышки камер и светящиеся баннеры. Пальцы сильнее сжимают руль. Двигатель под ним рычит низко и тяжело, вибрация проходит через колени, грудную клетку, позвоночник. Чонгук чувствует её почти как собственный пульс. После каждого успешного элемента цифры меняются почти мгновенно, но Чонгук даже не смотрит туда. Он и без табло знает, что идет на пределе. Вдох-выдох. Они смотрят, ну и что с того? Этот чёртов позерский спорт создан для того, чтобы вызывать такой ажиотаж. Тоннель под трибунами кажется тесным и душным. Когда он проезжает через него, звук стадиона становится приглушенным, будто вода смыкается над головой. Только мотор продолжает реветь ровно и зло. На секунду ему хочется остаться здесь. В темноте. Но уже через мгновение он снова выкатывается под прожекторы. Толпа взрывается шумом. Чонгук резко выдыхает через нос и наклоняется ближе к рулю. Перед глазами — только разгонная дорожка и трамплин впереди. Все остальное перестает существовать. вольт — рок солид Мне нужно просто… выполнить комбинацию, выдержать баланс и в критически высокой точке оторваться от байка, зависнув в воздухе над ним на доли секунды, не больше; не упустить его, вернуться в исходную позицию и отклонить корпус, чтобы переднее колесо сравнялось с углом трамплина при спуске и не воткнулось в грунт; удержать кусок глухо ворчащего металла под собой, сделать это красиво и грациозно, чтобы потом кадры с камеры дрона транслировали на спортивных каналах съехать под трибуны, снять шлем, улыбнуться на камеру и помахать рукой, чтобы они смотрели и думали, что все это весело и легко дается; нужно поговорить с родителями после выступления, и поговорить серьезно; нужно выглядеть серьезно и быть бескомпромиссным, нужно просто сделать рывок, сделать все как обычно, нет, лучше, чем обычно сделать все быстро и красиво, чтобы спонсоры были довольны, а родители гордились, и чтобы Тэхён, который смотрит с неприкрытым беспокойством, тоже улыбался нужно поговорить с родителями после выступления нужно выглядеть уверенно быть бескомпромиссным хотя бы один раз в жизни нужно просто сделать рывок

Сделать все как обычно

…упасть. *** Руки липкие. Тэхёну кажется, что от крови на них, но на самом деле от пота и случайно опрокинутой Чон Сохвой бутылки с водой. Тэхён пытался её напоить. Чон Сохва. Взбитые волосы, смазанный макияж. Взвинчена и самую малость растеряна. Напугана. Комкает пальцами краешек дивана, на котором сидит, и смотрит на Чимина с явным и злым укором: — Это ты допустил. — Прошу, госпожа Чон, — Чимин виноватым не выглядит, скорее уж сбитым с толку, когда женщина перед ним нервно поджимает губы, а мужчина за ее спиной, родной отец Чон Чонгука, грозит Намджуну адвокатом и судебными разбирательствами. — Успокойтесь. Руки липкие, Тэхён их прячет в карманы. Поджимает губы, головой качает в неверии. Перед тем, как выйти на площадку, Чонгук сказал, что пригласил родителей специально. Что они поговорят и попробуют все решить. Найти компромисс. Что он не будет ходить на заезды, если Тэхёну это так важно. Родители Чонгука. Безупречная мать и представительный отец, которые сейчас на себя едва ли похожи. Им сложно держать себя в руках после того, что произошло. В этом их, наверное, можно понять. Тэхён не уверен, потому как сам лично не понимает. Должно быть, о таком невозможно судить наверняка. Должно быть, он многого не понимает, потому что своих детей у него нет. И все же, такая категоричность… — Твоё влияние, — Чон Сохва манерно поводит плечами и отворачивает голову. Чимин со вздохом присаживается рядом, решив, что достаточно простоял перед ней, опустив голову и заведя руки за спину, словно нашкодивший ребёнок. — Мы должны были запретить Чонгуку поддерживать с тобой связь сразу после окончания школы. Такого бы не произошло и… — …этот скандал, — вклинивается в речь жены Чон Сонгук. — Этот отвратительный скандал и твое поведение ставят нас в ужасное положение, — он пристально смотрит в сторону Чонгука в надежде увидеть раскаяние. Чонгук не раскаивается. Чонгук сидит в кресле напротив с абсолютно торжествующим видом, прижимая к ушибленному плечу пакет со льдом и закинув одну ногу на подлокотник кресла, совершенно не заботясь о том, сколько в кабинете Намджуна людей и по какому поводу они все здесь сегодня собрались. На самом деле, сейчас в непригодном для таких скоплений месте даже менеджер Хобин и тот втиснулся, стоит у стены и нервно массирует хребет. — Посмотри, в каком мы положении, сын, — вторит мужу Чон Сохва. — О чем ты думал? Чонгук в ответ шумно тянет носом и пожимает плечами, тут же поморщившись от вспышки не самых приятных ощущений. Руки горят и пульсируют. Нервно сжав их в карманах толстовки, Тэхён отходит к двери. — Я поеду. Чимин, — он избегает смотреть на Чонгука, хотя тот больше всех в комнате притягивает к себе внимание. — Ты со мной? — Тэ, — начинает было Намджун, но тут же себя одергивает. — Нет, ничего. Езжайте. Я буду держать в курсе. — Что ты будешь делать? — с трудом заставляет себя спросить Тэхён. Ему некомфортно от того, каким взглядом его провожают родители Чонгука. Воспитание и манеры не позволяют им ввязаться в откровенную ссору, но в то же время они явно не рады находиться с Тэхёном в одном помещении. — Просмотрю записи, будем расставлять маркеры, — он с силой трет переносицу под очками и выглядит скорее вымотанным, нежели взволнованным или обеспокоенным. Конечно, он будет таким. Ему, вероятно, совсем не хочется тратить свое время на разговоры с кем-то вроде четы Чон. — Тэхён, — Чонгук впервые подает голос, когда Ким уже успевает надавить пальцами на дверную ручку. В его тоне мягкость и просьба, почти мольба, и именно эта интонация заставляет Чон Сонгука нервно всплеснуть руками и хлопнуть себя по бедрам в жесте упрямого отчаяния. — Останься. У юного колдуна в запасе арсенал, достойный всяких похвал? — Тэхён отчаялся понять уже, какими тайными знаками этот парень колдует над ним и его душой, хватает и того, что это просто работает. Это просто происходит, и это с трудом укладывается в его голове. Тэхён не понимает, как можно смотреть на сына с таким искренним и болезненным разочарованием во взгляде. И совершенно не понимает, как себя вести, когда Чон Сонгук делает быстрый шаг, становясь прямо напротив Чонгука и тем самым его заслоняя, нависая над ним сгустком сырого укора, и резко выплевывает: — Это возмутительно! — Что именно, отец? — когда Чонгук переводит на него взгляд, его голос звучит совершенно иначе. Тэхён чувствует себя лишним просто потому, что никогда прежде не слышал у Чонгука таких интонаций. — То, что я попросил его остаться? — он по прежнему сидит, развалившись, в кресле, но теперь поза его выглядит скорее агрессивной, нежели расслабленной. — Или же то, что я его поцеловал? Спорю, и то, и другое. Зубы у колдуна после падения все целы, и он провокационно их демонстрирует, широко и с вызовом улыбаясь. Ему плевать, что они скажут, понимает Тэхён. Он смертельно устал и больше не хочет играть по их правилам, понимает Тэхён. Сейчас Чонгук просто сидит, всем своим видом олицетворяя вызов, и изо всех сил желает, чтобы человек, ради которого он так рискнул, видел его таким. Таким смелым, решительным, отчаянно-безрассудным. Видел его действия, убеждался в том, что Чон Чонгук, нервный мальчик, зависящий, казалось, от всех, кроме себя самого, может и будет бороться. — Вышли вон все, — устало командует Намджун, предчувствуя семейную драму. Тэхён не уверен, что Намджун не имеет ввиду его в том числе, но все же остается из всплеска чистого упрямства и лишь самую малость потому, что этот мальчик из рода тёмных колдунов так мягко его об этом просил. — Конечно, и то и другое, — теперь очередь Чонгука звучать разочарованным. — Я понимаю это. — Не здесь, Чонгук, — цедит Чон Сонгук. — Мы поговорим с тобой дома. Сперва я улажу формальности, мы… — Дома? О каком доме ты говоришь, отец? — Чонгук… — это Чон Сохва, и вид у нее при этом такой, словно сын на глазах у стадиона людей убил человека. — Здесь, — младший Чон шутливо склоняет голову в наигранном полупоклоне, а затем вновь широко улыбается. — Я здесь, матушка. И вы здесь, наконец. Вся семья в сборе, чем не повод поговорить по душам, верно я говорю? — и смотрит вопросительно почему-то на Чимина, явно ожидая получить поддержку в его лице. — Ты нас позоришь, — практически одними губами произносит Чон Сонгук, но в образовавшейся тишине его все равно слышно. — Неправда, пап, — на миг он перестает контролировать голос, и Тэхён отчётливо улавливает нотки искренней детской обиды. — Я вас люблю. И просто хотел почувствовать, что вы меня тоже. — Так это, значит, называется? Целуешь чёрт знает кого на глазах у сотен людей, под камерами репортеров и съемкой дронов, чтобы мы с твоей матерью пришли и чмокнули тебя в лобик?! — Ну, не совсем, — никак не реагируя на тон родителя, Чонгук откладывает пакет со льдом и опасливо тычет в ушиб пальцем. В общем, ведет себя так, словно исход этого разговора ему совершенно не интересен. — Я бы на твоем месте спросил «почему?». Вот например: сын, почему ты целуешь чёрт зна… кстати, его зовут Тэхён. Ким Тэхён, — тут чета Чон синхронно бросает в сторону двери быстрые оценивающие взгляды, прежде чем снова вернуть внимание Чонгуку, и Тэхёну кажется верной мыслью коротко и почтительно поклониться. — И я поцеловал его, потому что испугался. Я сорвался с байка, пап. Ты… видел? Короткая заминка, растерянность сменяется болезненным пониманием, во все стороны летят искры и осколки незаконченных заклинаний, которые под прессом из взглядов и экстремально высоких температур превращаются в слова. — Смотрели вообще, не? Я отвлекся и его не удержал, я упал на глазах у сотен людей, под камерами репортеров и съемкой дронов, и Ким Тэхён оказался возле… ну, там, не знаю, сразу же? Мгновенно? Не знаю, как он бежал, может, освоил навык телепортации или еще что в таком духе, потому что его место на трибунах было довольно далеко… В какой-то момент Тэхён перестает понимать дословно, что он говорит. Просто стоит, прижавшись спиной к двери, ловит интонации и вспышки эмоций на мокром от пота и чего-то еще лице, смотрит и впитывает, всматривается, запоминает, как живо этот мальчик с эльфийской кровью под кожей использует мимику, как мечется взглядом от матери к отцу и обратно, не зная, не понимая, слышат ли они то, что он пытается им донести. Он говорит быстро и с надрывом, глотая окончания и части слов, боясь, что мысль ускользнет, боясь, что в следующую секунду у него уже может не оказаться столько смелости, чтобы сказать всё это отцу в лицо. Эти слова стоят дорого. Он это знал. Знает и теперь, когда цена не имеет больше никакого значения. Плевать, что они скажут и сделают. Он знал, что они не поймут, и это душило. Топило. Он так боялся с ними поговорить, боялся реакции и осуждения, казалось, в тот день, когда они всё узнают, небо схлопнется и обрушится Чонгуку за шиворот. Но вот, этот день настал, и всё это… оказалось таким пустым, господи, кто бы знал… Всё, чего он боялся, всё, что считал таким важным, теперь просто отстраненно нервирует. Нервный мальчик с морем за пазухой смотрит на свою семью и не понимает, зачем так долго тянул. Не понимает, за что так цеплялся и что надеялся сохранить. Они ведь… даже не пытаются. Ни шага навстречу, и края форменных штанов медленно тяжелеют от поднимающейся жидкости. Он ведь знает, как это будет. Цепочкой быстрых реакций, совокупностью страхов и нервных импульсов. пятки голени рёбра И выше. Дальше — глубже. рёбра глотка ноздри Ресницы намокнут и слипнутся от морской соли. Горькая жидкость хлынет в гортань и обожжет, хотя и ощущается ледяной. Мальчик с морем за пазухой отлично знает, кто надавит ему на затылок, погружая под воду. Знает и смотрит этому человеку прямо в глаза. Мальчику с морем за пазухой сегодня наконец надоело тонуть. — Я испугался, — повторяет Чонгук в отчаянии, подаваясь вперед, впиваясь пальцами в подлокотники кресла и словно удерживая себя от прыжка. Лишь после этого Чон Сохва вздрагивает и отводит взгляд. — Тысячу раз до этого падал, и еще столько же упаду, но испугался сегодня только, потому что понял, что могу не успеть сказать вам, какой я на самом деле человек. А Тэхён оказался рядом, потому что тоже испугался. Он боялся, что я насмерть к чёрту там разбился, на глазах у блядских этих ваших репортеров, и поэтому я его поцеловал. К чёрту, мам, пап, — реки бурлят и выходят из берегов. — Нам все равно нужно было серьезно поговорить. — Ким Тэхён, значит, — мрачно тянет Чон Сонгук. — Нет, нет, господин Чон, — торопливо вклинивается Чимин. — Я знаю, о чем вы подумали. Так вот, даже не думайте. — Пак Чимин, с тобой, как видно, требуется отдельный разговор, — Чон Сохва больше не выглядит, как вдова на грани истерики. Сейчас, закинув ногу на ногу и отбивая ноготками дробь по подлокотнику, она больше похожа на женщину, хоть сколько-нибудь держащую ситуацию под контролем, или же просто актрису плохой роли. Меньше всего сейчас эта женщина похожа на мать. — Вы можете записаться у моего секретаря по будням с девяти до шес… — Не паясничай, — фыркает она, дробно постукивая каблуком. — И в мыслях не было, госпожа Чон! Чонгук, бросив в сторону Тэхёна быстрый взгляд, ухмыляется, как если бы «ты сам все видишь», или «посмотри на них, ну же, просто посмотри, почему они так со мной?», или «неужели дело действительно только во мне?»… Наверно, именно этот взгляд ставит точку. Он же и толкает Тэхёна в спину, когда он делает быстрый шаг, и следом за ним еще несколько, пока не оказывается так близко, что прижимается коленями к чонгуковым, и видит его лицо сверху вниз невыносимо близко. Он его собой заслоняет, нависая, но совсем не так, как всего несколько минут делал Чон Сонгук. Наверно, если вдаваться в подробности, Тэхён не сможет точно сказать, почему сделал то, что сделал. Но это было точно не из жалости или страха за то, что все это может Чонгука сильнее ранить. Он уже ранен так сильно, что едва держится, Тэхён это видит. И в тот момент, когда у юного волшебника закончатся зелья и мана, все, чего хочет Тэхён, так это прижаться своим телом к его, чувствуя спиной чужие взгляды и надеясь, что их не видит Чонгук. В тот момент, когда под пятками этого парня просядет вязкий ил, и вода поднимется до уровня ноздрей, мешая сделать вдох, все, чего хочет Тэхён, это быть рядом. — Сейчас, снова, — где-то на периферии от возмущения задыхается Чон Сохва, прижимая ладошку к губам, и Чимин удерживает дернувшегося в сторону тэхёновой спины Сонгука. — Чонгук, ты не мог бы… такая наглость! — Не мог бы, мам, — бормочет Чонгук, носом уткнувшись Тэхёну в шею, из-за чего его едва ли слышно. Затем, глубоко вдохнув, укладывает подбородок на чужое плечо, чтобы смотреть на родителей в такой ответственный момент. — Я сказал все, что хотел. В тот момент, когда невозможно сделать ни шагу назад, всё, чего хочет Чонгук, это чтобы Тэхён оставался рядом. — Ты… — старший Чон нервно трёт лоб и то подступается к Киму со спины, то вновь отступает, словно не решаясь дотронуться и сделать хоть что-то. Не после того, что произнес его сын. Не после того, как стало совершенно явно, что всё это правда. — Вы, быть может, отойдете друг от друга, это… неприлично. — Не понимаю, о чём ты, — ровным голосом парирует Чонгук. — Думаю, их стоит оставить сейчас, — дипломатично предлагает Намджун, и сам первым подходит к двери. — Ваш сын зол, расстроен и напуган. Не думаю, что можно будет найти компромисс. — Тебя не спросили, — совершенно не в своем стиле огрызается Чон Сохва. — Он прав, дорогая, — после непродолжительного молчания решает Чон Сонгук. — Поговорим с сыном позже, сейчас у меня нет никакого желания наблюдать за тем, как он плачется в жилетку своему… — Парню, — миролюбиво подсказывает Чимин. — Любимому человеку. Возлюбленному. — Чим-Чим, а ты сегодня допиз… — это Чонгук произносит со смешком, и от завершения фразы его удерживает указательный палец Тэхёна, мягко коснувшийся губ. — Пойдем, герой-миротворец, — с ухмылкой Намджун цепляет Пака под руку и выводит за дверь. За ними, цокнув и щёлкнув каблуками, выходит Чон Сохва. Старший Чон остается, смеряя напоследок выглядывающую из-за чужого плеча макушку сына. — Ты сильно меня разочаровал сегодня, сын. — Знаю. — И я не собираюсь решать вопросы с прессой, — звучит совсем не как угроза. Скорее как «попроси меня», или «тебе достаточно просто признать свою ошибку и больше никогда ее не совершать». — Уже сегодня к вечеру заголовки спортивных газет будут… — Ага, спасибо, — подняв голову, Чонгук мило улыбается отцу одной из тех своих улыбок, которые всегда использовал, когда необходимо было кому-то понравиться. — Будешь выходить, дверь не забудь закрыть. — Ч-чёрт знает что… В тот момент, когда дверь, наконец, закрывается снаружи, всё, чего хочет Тэхён, так это видеть на губах у Чонгука настоящую, искреннюю улыбку. Когда же они одновременно коротко смеются, прислоняясь лбами, словно сбрасывая напряжение последних нескольких часов, Тэхён мягко касается чонгукова плеча: — Больно? — Как будто не знаешь, — фыркнув, Чонгук вдруг становится серьёзным. Несколько мгновений он смотрит в чужие глаза, чуть поджав губы, словно хочет что-то сказать и не знает, стоит ли. От Чонгука пахнет потом, холодным воздухом арены и чем-то металлическим. Тэхёну кажется, что слов на сегодня уже достаточно. И потому тот момент, когда под пятками этого парня проседает вязкий ил, и вода поднимается до уровня ноздрей, мешая сделать вдох, все, что он может, это мягко накрыть его губы своими, выдыхая тепло и помогая дышать. Чонгук отвечает не сразу. Сначала просто стоит неподвижно, позволяя Тэхёну держать его лицо в ладонях, позволяя этому короткому, теплому поцелую постепенно вытолкнуть из груди застрявшее напряжение. У него дрожат пальцы — едва заметно, почти незаметно со стороны, — и Тэхён чувствует это, когда Чонгук касается его запястья. — Ты слишком поздно ушел в вип, — тихо говорит Тэхён, не отстраняясь далеко. — Еще немного, и переднее колесо вошло бы в грунт. Чонгук, ты сам это понимаешь. Какое-то время Чонгук молчит, он даже отводит взгляд, понимая, что объясняться придется. Что нужно что-то ответить. Что это недопонимание длится уже очень долго и нужно с Тэхёном тоже уже поговорить, иначе это уже не честно. Тэхён же скользит по лицу Чона пытливым взглядом, он его изучает, смущенного и уходящего от ответа, и в этот момент приходит осознание: — Ты специально это сделал, — произнеся эти несколько слов на пораженном выдохе, Тэхён чуть отстраняется, мгновение ждет, что сейчас Чонгук начнет отрицать и оправдываться. Но этого не происходит. Чонгук лишь увиливает взглядом, глубже в себе замыкаясь. — Чонгук. — Не начинай. — Ты специально сорвал заход, — в голосе Тэхёна уже нет прежней уверенности, только растерянность. — Ты чуть не разбился. Чонгук, объясни мне, я не понимаю. Чонгук тяжело выдыхает через нос и отворачивается, проводя ладонью по затылку. Несколько секунд слышно только глухой шум стадиона за стенами и тихое жужжание ламп под потолком. — Команда Сокджина должна была выиграть этот этап, — наконец говорит он настолько тихо, будто ему физически неприятно произносить это вслух. Тэхён резко отворачивается, упираясь ладонями в край стола Намджуна. Несколько секунд он молчит, пытаясь справиться с накатившим раздражением. Несколько секунд он молчит, тяжело дыша и глядя куда-то в рассыпанные по столу листы с результатами прошлого, видимо, этапа, на забытый маркер, на наполовину открытую бутылку воды, в которой под светом ламп дрожат блики. Это не должно быть так. Не должно сводиться к чужим договоренностям, к грязному давлению, к необходимости калечить себя ради чьей-то победы в таблице рейтингов. Он закрывает глаза и почти сразу снова видит Чонгука в воздухе — слишком высоко, под неправильным углом, в той короткой страшной секунде, когда переднее колесо опасно клюнуло вниз. Тогда у Тэхёна буквально свело желудок от ужаса, и он до последнего был уверен, что сейчас повторится его самый страшный кошмар. А Чонгук сделал это специально. Он был столь самоуверен и смел, что посмел сыграть эту дешевую сцену, посмел так рискнуть, посмел всех провести. Тэхён медленно выдыхает через нос и только потом оборачивается. Чонгук сидит на стуле почти не меняя позы, лишь слегка ссутулившись, опираясь локтями о колени. В ярком свете кабинета особенно заметно, насколько он вымотан: влажные волосы липнут ко лбу и вискам, под глазами залегли тени, на скуле темнеет свежий синяк, а пальцы правой руки едва заметно подрагивают от перенапряжения. Он смотрит в пол так, будто уже заранее готов к любой реакции. Ни следа прежней напускной веселости. Ни следа желания кого-то обнять, и уж тем более обнять Тэхёна. Все, что наполняло его всего минуту назад, исчезло практически бесследно. Тэхён понимал, что оправданий и нравоучений этот свободолюбивый колдун сейчас не вывезет. Но и молчать не мог. Злило, что он даже не подумал о всех, кто будет там и сойдет с ума от беспокойства. Злило, насколько привычно Чонгук принимает все это на себя. Взваливает и тянет, никому не сказав. Словно давно решил, что его собственное тело — просто еще один ресурс, который можно использовать, если ситуация того требует. Тэхён проводит ладонью по лицу, чувствуя, как под кожей неприятно пульсирует напряжение. Ему хочется накричать. Хочется встряхнуть Чонгука за плечи и спросить, неужели все, что есть между ними, ничего не стоит? Неужели он думает, что и сейчас обязан справляться с подобным в одиночку?.. Тэхён мельком смотрит на Чонгука и очевидно для себя уверяется в этой мысли. Тот ожидал именно этого. Ожидал, что придется защищаться. Эта мысль болезненно царапает где-то под ребрами. И вместе с тем это отрезвляет. Тэхён должен быть старше, он должен поддержать, он набирает воздух в легкие и решается тронуть эту тонкую связующую нить, надеясь, что с другой стороны ощутится отклик: — Чонгук, я… Но Чонгук его грубо прерывает: — Я не знаю, какой ответ тебя устроит, — Чонгук поднимает взгляд, на мгновение в нем мелькает что-то виноватое, почти потерянное. — Я понимаю, что ты видел и что вспомнил. Мне нечего ответить тебе и нечем утешить. Искореженный байк, кровь на чужой перчатке, злую сокджинову усмешку. Тот тошнотворный животный ужас. Годы самовольного заключения. Апатия и кошмары. Тремор рук, запои, попытки Намджуна спасти того, кто спасенным быть не желал. Тэхён вскидывает голову, выныривая на поверхность: — Глупый дурак! — он подскакивает к Чонгуку и все же хватает его за плечи, но не встряхивает, боясь навредить. — О чем ты думаешь? Почему ты опять думаешь обо всем, кроме себя?! Мало за что ты взвалил на себя ответственность, ты хочешь отвечать еще и за мое прошлое? Ты не должен меня утешать, Чонгук. Ты не должен… Под пальцами отчетливо чувствуется чужое напряжение. Чонгук сначала замирает — весь целиком, будто инстинктивно ожидает удара или новой вспышки злости, — а потом медленно поднимает взгляд. И в этом взгляде столько вымотанной растерянности, что Тэхёну на секунду становится почти физически больно. Тэхён медленно выдыхает, ослабляя хватку на его плечах. Большим пальцем почти машинально проводит по ткани спортивной формы, чувствуя под ней напряженные мышцы. — Посмотри на меня, — тихо просит он. — Я не злюсь на тебя. Точнее, я злюсь не на тебя. И не злюсь за то, что ты пытался все решить сам. Но почему, Чонгук, почему ты опять решил, будто должен справляться в одиночку?.. Чонгук едва заметно хмурится, словно хочет возразить, но не находит сил или слов. — Послушай, — Тэхён мягко качает головой. — Что бы там ни происходило, каким бы запутанным и тяжелым это ни было… это больше не только твоя ноша. У меня нет влияния и власти в этом мире, никогда не было, я был в твои годы таким же запальчивым и думающим, что все на свете можно решить твердостью духа, сложности были и будут, этого не избежать, но в твои годы у меня не было человека, к которому я мог бы прийти и положить голову на плечо. Ты не обязан все время быть тем, кто держится лучше остальных. Он делает короткую паузу, внимательно всматриваясь в чужое лицо, будто пытается убедиться, что Чонгук действительно его слушает, а не снова прячется где-то глубоко внутри себя. Он все еще выглядит настороженным, вымотанным, будто ждет, что за этими словами обязательно последует какое-то «но». — Ты не обязан заслуживать любовь тем, насколько хорошо терпишь боль, — говорит он тихо. — Я видел сейчас тебя и твою семью. Чонгук едва заметно напрягается после этих слов. — Как заранее готовишься к тому, что тебя будут оценивать только по результату. По тому, насколько идеально ты справился, насколько полезным оказался — насколько удобным, для меня это невыносимо, мне хочется влезть в твою голову и вычистить оттуда всю грязь, которую они годами туда заносили из лучших соображений в их картине мире, но Чонгук. Послушай. Послушай меня внимательно, ладно? — он чуть наклоняется, его дыхание ложится Чонгуку на губы мягким касанием. — Ты не обязан быть идеальным, чтобы тебя любили. Не обязан, Чонгук. Со мной в этой жизни случилось много плохого, много тяжелых и пугающих вещей, ставших результатом принятых мною ошибочных решений. Никто меня не упрекал — я был всегда сам своим самым строгим судьей. Но я тебя прошу. Я прошу тебя, Чонгук, не повторяй моих ошибок. Если ты не хочешь видеть меня в качестве своего человека, я буду тебе другом, я буду рядом не потому, что ты сильный, талантливый или все выдерживаешь лучше остальных. Я рядом потому, что это ты. И даже если однажды ты устанешь, ошибешься, проиграешь или просто не сможешь больше держаться — это ничего не изменит. Я обещаю не давить на тебя. Но ты ставь меня на место, если я перейду черту. Указывай мне, учи меня — я не всесильный, Чонгук, я пропащий человек. Тэхён осторожно касается пальцами щеки Чонгука. — Я пропащий человек, — повторяет старший. — Но я прошу тебя, посмотри на себя моими глазами. Посмотри на все остальное глазами влюбленного в тебя человека. Никто не становится менее достойным любви только потому, что ему тяжело. Только потому, что он ошибается, ломается или не справляется. У Чонгука дергается кадык, он мотает головой несколько раз торопливо, Тэхён словно в замедленной съемке видит, как у него начинает дрожать подбородок, и как эти большие честные глаза прищуриваются и краснеют. Потом он подается ближе. Лбом касается тэхёнового виска и тихо всхлипывает: — Никакой ты не пропащий, дядь. Ты самый лучший. Тэхён медленно закрывает глаза. Лбом прижимается к чужому виску крепче и осторожно обнимает Чонгука обеими руками. — Ну вот, — шепчет он с мягкой, усталой улыбкой. — Ты тоже. Ты тоже самый лучший, Чонгук. Тэхён осторожно проводит ладонью по влажным волосам Чонгука, перебирая пряди почти убаюкивающим движением. Он чувствует, как чужие плечи действительно расслабляются под его руками. — Поедем домой? — тихо спрашивает Тэхён спустя какое-то время. Чонгук торопливо и неловко кивает. Потом вспоминает: — Мне надо отметиться и на прокате финальном показаться, — бормочет он хрипло после долгого молчания. Тэхён несколько секунд просто смотрит на него, а потом тихо фыркает себе под нос с какой-то усталой нежностью. Конечно. Мир не остановился только потому, что у них здесь рухнуло и заново собралось что-то важное. За дверью по-прежнему ждут менеджеры, механики, камеры, обязательные улыбки, формальности и бесконечное «Чон Чонгук, посмотрите сюда». Там все еще существует турне, рейтинги, журналисты и чужие ожидания. Но теперь это почему-то ощущается чуть менее страшным. Тэхён осторожно поправляет Чонгуку форму и большим пальцем мимолетно стирает влажный след под глазом Чонгука, делая вид, будто ничего не заметил. — Тогда отметишься, — спокойно говорит он. — И поедем домой. Потом Тэхён следует за Чонгуком и у самого выхода на площадку остается чуть в стороне, прислонившись плечом к холодной бетонной колонне. Отсюда хорошо видно ярко освещенную площадку. Чонгук улыбается фотографу, поправляет перчатки, терпеливо позволяет оператору снять крупный план разбитой скулы и даже коротко смеется в ответ на какую-то шутку менеджера. Со стороны все выглядит идеально: харизматичный спортсмен после тяжелого этапа, немного уставший, немного потрепанный, но все еще красивый, уверенный и абсолютно контролирующий ситуацию. Тэхён знает, сколько сил уходит у него на эту улыбку. И от этого восхищение внутри Тэхёна смешивается с чем-то очень тяжелым и нежным одновременно. Чонгук действительно сильный. Действительно красивый. Безупречно статный хрупкий юноша, которому, по мнению многих, не на что жаловаться в этой жизни. Вдох-выдох. Это не сложно. Это никогда не было чем-то сложным для него.