Белый плен

Нанами Кэнто. Её грудь обвила меня — мягко, тепло, с той самой шелковистой прохладой кожи, которую я помнил с прошлой ночи. От неожиданности я вздрогнул, и она почувствовала это — её губы коснулись моего плеча в почти нежном, насмешливом поцелуе. Она дразнит. И я позволяю. Она сжала меня между грудями, и мир сузился до этого движения: вверх-вниз, с лёгким трением сосков, с запахом её тела — духи смешались с чем-то глубинным, женским, влажным. Я пытался дышать ровно, но дыхание сбивалось каждый раз, когда её кожа скользила по самой чувствительной части. Связанные за спиной руки немели, но боль была сладкой — напоминанием, что я не могу прикоснуться, не могу вести, не могу ничего, кроме как принимать. А потом — её язык. Она не отпускала меня ртом, но её груди снова сомкнулись вокруг ствола, чуть ниже того места, где её губы обхватывали головку. Получилось кольцо — горячее, влажное внутри и мягко-упругое снаружи. Она двигалась волной: губы скользили вниз, грудь поднималась им навстречу, потом обратно — так, что я чувствовал себя зажатым в живом, дышащем прессе. Я не видел, но чувствовал всё: как её сосок иногда касается моего низа живота, твёрдый и будто электризующий. Как она меняет угол — то глубже забирает в горло, то смещает фокус на то, что зажато между грудями. Это было не просто двойное стимулирование — это был расчётливый разбор на части. Она изучала, какое движение вызовет судорогу в бёдрах, какое заставит сдержанный стон сорваться с губ. Одна её рука продолжала работать у основания, ловко, почти профессионально, сжимая в такт движению её головы. Вторая скользнула между моих ног сзади, коснулась промежности, надавила — и мир взорвался белым светом за закрытыми веками. Я забыл о запрете кончать. Забыл о всём, кроме этого тройного натиска — рот, грудь, палец. Моё тело выгнулось, из горла вырвался хрип, не мой голос. А она… она не остановилась. Она приняла волну, проглотила её, а груди продолжили своё движение, выжимая последние судороги, пока я не обмяк, дрожа, в её руках. — Всё ещё мой хороший мальчик, — прошептала она. И это прозвучало не как вопрос. Как констатация. Как приговор, который я ношу с радостью.