Белый плен

Утро. Лора. Сознание возвращалось обрывками. Сначала — тяжёлая, счастливая мышечная усталость. Потом — тепло под одеялом. И потом… волна. Тёплая, влажная, медленная волна где-то внизу живота, которая поднималась по позвоночнику, заставляя пальцы ног непроизвольно сжаться. Я не открыла глаза. Я прислушалась. Рядом — ровное, чуть прерывистое дыхание. Лизи. А оттуда, снизу, от источника этой волны… тишина. Целенаправленная, сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь едва слышным влажным звуком. «Кто…?» — пронеслось в туманной голове. Но тело уже знало ответ и тянулось к этому ощущению, предательски выгибаясь. Я приоткрыла ресницы на миллиметр. Первое, что она увидела — распущенные светлые волосы Лизи на соседней подушке. И её широко открытые, желтые глаза, которые уже смотрели на меня. В них был не вопрос, а такое же ошеломлённое понимание. Мы обе лежали, разделенные сантиметрами, и обе получали одно и то же. От кого? Я замерла. Веки прикрылись снова, оставив лишь щель. Притвориться спящей. Сейчас главное — притвориться спящей. Но дыхание сбилось, предательски дрогнув, когда язык ниже провёл особенно точную, размашистую линию от самого входа и вверх, к клитору, который уже налился тяжелым, болезненно-приятным пульсом. Я почувствовала, как по щеке Лизи скатилась слеза и исчезла в подушке. Не от боли. От… переполненности. От невозможности крикнуть или закрыться. Кто? — снова застучало в висках. Моя левая рука лежала на собственном животе. Правая — в сантиметре от руки Лизи на смятой простыне. Она, не открывая глаз, пошевелила мизинцем. Коснулась теплой кожи Лизи. Тот ответил. Мизинец сплелся с её мизинцем. Тихое братство на краю пропасти. А волна накатывала снова. Уже другая. Медленная, вдумчивая, исследующая. Язык, который знал, куда смотреть. Это был не горячий, хаотичный порыв. Это было… обслуживание. Методичное. Почти нечеловеческое в своей точности. Или наоборот — слишком человеческое, потому что помнило каждую реакцию вчерашнего вечера. Гето. Должен быть Гето. Только его аналитический ум мог разобрать её тело на составные части и собрать заново, как часовой механизм, чтобы вызвать именно эту, сдавливающую горло, немую дрожь. Но тогда… чей язык вылизывает влажную, сжатую складку там, у Лизи? Чьи губы засасывают её клитор, заставляя её ногу дёрнуться под одеялом? Я сглотнула. Воздух пахло спермой, потом и… кофе? Кто-то уже сварил кофе. Я рискнула. Приоткрыла глаза чуть шире, повернув голову на миллиметр. Первое, что я увидела — это белые, растрёпанные волосы. Годжо. Он сидел на полу, прислонившись к кровати, его голова была опущена между бёдер Лизи. Его плечи работали с той же сосредоточенной, почти спортивной интенсивностью, с какой он делал всё. Значит… Я медленно, как в замедленной съемке, отвела взгляд вниз, к своему животу. К макушке между моих собственных ног. Черные в полумгле волосы. И тонкая, бледная полоска шрама на затылке, который я видела только однажды, когда он наклонялся за упавшей ручкой. Сугуру. Он делал мне куни так, будто это было последнее уравнение Вселенной, которое нужно решить. Без страсти. С преданностью. Как будто это был долг. Или награда. Или и то, и другое сразу. Наши взгляды с Лизи снова встретились. На этот раз в нас вспыхнуло не понимание, а соучастие. Мы лежали рядом, разделённые и связанные этим двойным служением, как две королевы на одном троне, которых одновременно и почитают, и лишают воли. Я почувствовала, как мой живот начинает сводить судорогой. Я закусила губу. Не сейчас. Не первой. Но Лизи не выдержала. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон, который она попыталась превратить в кашель. И тут движения между её ног стали резче, требовательнее. Годжо услышал. И среагировал. А Гето… Гето, кажется, почувствовал мой приближающийся оргазм по ритму моего дыхания, по дрожи бёдер. Он отступил на секунду, прервав волшебство, заставив меня чуть не закричать от разочарования. А потом приложил к моему вспухшему, мокрому клитору плоть большого пальца и начал вибрировать им с такой частотой, что мир за окном поплыл. «Кончай», — не произнёс, но вложил в каждый этот вибрационный импульс этот приказ её нервной системе. И я кончила. Беззвучно, с открытым ртом, выгнувшись дугой, впиваясь пальцами в простыню. И в тот же миг услышала второй, более глухой стон — Лизи. Их оргазмы наложились друг на друга, как эхо в этой тихой, пропахшей грехом комнате. Движения прекратились. Наступила тишина, нарушаемая только их хриплым, неровным дыханием. Потом Годжо поднял голову. Его подбородок блестел. Он посмотрел на Лору, потом на Сугуру, который медленно отстранялся, вытирая рот тыльной стороной ладони с тем же безразличием, с каким пробирался сквозь толпу. — Кофе готов, — хрипло сказал Годжо. И в его голосе не было ни торжества, ни нежности. Была усталость дракона, который только что загасил пожар, но сам обжёгся. — Кто хочет сигарету? Тишина после его слов повисла густым, неподвижным воздухом. «Кто хочет сигарету?» — прозвучало как «Кто хочет вернуться в нормальный мир?». Но нормального мира больше не существовало. Первой пошевелилась Я. Не потому что была смелее, а потому что мое тело, ещё дёргающееся остаточными судорогами, требовало закрыться. Я потянула одеяло выше, на грудь, чувствуя, как простыня холодной липучкой прилипла к внутренней стороне бёдер. Мой взгляд упал на Сугуру. Он уже сидел, откинувшись на локти, смотря мне в глаза пустыми, аналитичными глазами, будто только что завершил сложный эксперимент и заносил данные в протокол. Годжо же, напротив, вытер рот краем простыни с каким-то почти бытовым безразличием. Но его взгляд, когда он поднял глаза на меня, был тяжёлым. Не ревнивым. Не злым. Уставшим от самого себя. От того, что он только что сделал, и от того, что ей это понравилось. Он поймал её взгляд и не отпустил, будто спрашивая без слов: «Ну? Довольна? Ты этого хотела?» А Лизи… Лизи просто лежала, прикрыв глаза, с мокрыми ресницами. Дышала ртом, мелко и часто. Она была похожа на раненую птицу, которую нашли, отогрели, и теперь не знали, выпускать ли обратно в шторм. — Кофе, — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, непривычно. — Да. Чёрный. Я сказала это, глядя на Годжо, бросая ему первый мостик обратно. Не «спасибо», не «что это было», а «кофе». Самый простой ритуал из мира «до». — Сигарету, — тихо, но чётко сказала Элизабет, не открывая глаз. Просьба, а не вопрос. Её рука, всё ещё сплетённая мизинцем со мной, слегка дёрнулась. Годжо кивнул, поднялся. Его движения были слишком плавными, слишком контролируемыми для только что закончившейся вакханалии. Он вышел, и его белые волосы мелькнули в дверном проёме, как знамя капитуляции. Сугуру тоже встал, беззвучно. Он посмотрел на Элизабет, потом на меня. Его взгляд скользнул по нашим сплетённым пальцам. Что-то в его карих глазах дрогнуло — не эмоция, а вывод. — Душ будет занят, — констатировал он сухим, ровным голосом и направился следом за Годжо, оставляя их одних. Дверь притворилась. И вот мы остались. Две девушки в огромной смятой кровати, пропахшей ими всеми. Секунду длилась абсолютная тишина. Потом я повернула голову. Лизи уже смотрела на меня. Еле сдерживая смех. — Я это никогда не забуду, — произнесла Лизи. — Я тоже, — поддержала я ее. — Что мы наделали? — выдохнула Лизи мне в кожу. — Не мы, — поправила я, глядя в потолок, где треснула штукатурка. — Это они позволили нам сделать это с ними. И в этом «позволили» была вся суть. Мы — соучастницы, которые до последнего не понимали глубины игры. А теперь поняли. Пахнуло едой и горьким ароматом свежесваренного кофе. Обычный утренний звук. Сюрреалистичный до мурашек.