Белый плен

Элизабет. Когда мы зашли в лифт, меня мучала лишь одна мысль, и я решила озвучить. — Сугуру, — наконец сказала я, глядя на отражение его безупречного профиля в полированных дверях. — Сегодня утром… это была твоя идея? Про… куни? Он медленно повернул ко мне голову. Его тёмные глаза скользнули по моему лицу, будто заново оценивая объект. — Нет. Это было логичное продолжение ночи. — Он сделал паузу, его взгляд упал ниже моего пояса, столь откровенно, что у меня похолодела кожа. — Но предпочтение было сделано. — Какое? — выдохнула я, уже зная ответ. Уголок его рта дрогнул. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха. — Твоя киска, Лизи, — прошептал он низким, ровным голосом, в котором не было и тени шутки. — У неё более… предсказуемая реакция. И вкус интереснее. Напоминает тёплый мёд с горьким миндалем. Научный факт. Двери лифта открылись. Он выпрямился и вышел, не оглядываясь, оставив меня стоять с горящими щеками и трясущимися коленями. Это был не комплимент. Это был диагноз. И от него заходилось всё моё тело. После работы я приехала в больницу, чтобы навестить маму, которая восстанавливалась после болезни. Вдруг меня отвлекли, и я услышала знакомый голос. — Ты не там стоишь. Палата 314, — прозвучал знакомый, ровный голос. Сугуру стоял в белом халате, стетоскоп на шее. Врач. Хищник в своей естественной среде. — Я… знаю. Просто вышла подышать. — Твои физиологические показатели говорят об обратном: учащённый пульс, поверхностное дыхание. Признаки стресса. Пойдём, — его пальцы обхватили моё запястье — не больно, но неотвратимо. — У меня есть пятнадцать минут до обхода. И пустой кабинет функциональной диагностики на третьем этаже. Он не спрашивал. Он констатировал. И мои ноги послушно пошли за ним, предательски слабея. Дверь закрылась на ключ. Тишина кабинета, пахнущего бумагой и озоном от оборудования, была оглушительной. — Пятнадцать минут, — повторил он, снимая халат и вешая его на крючок с той же точностью, с какой делал всё. — Покажи, как ты благодаришь за научную объективность. И это было не похоже на вчерашнее «обслуживание». Это было требование. Грубое, прямое. Он прижал меня к холодной поверхности диагностического стола, его руки знали точно, куда нажать, чтобы раздвинуть мои бёдра, а его рот знал, как заставить меня забыть, где я, кто я, и что за дверью может быть целый мир. Его язык точно находил самые чувствительные места, и с каждым движением усиливал и углублял натиск. Моё тело трепетало под его силой и настойчивой грубостью. — Ах… Сугуру… — простонала я, забыв, где мы находимся. — Тише, — прошипел он. Его губы были смазаны моими соками. — Акустика здесь отличная. Хочешь, чтобы медсёстры из постоперационной услышали, как профессор Сугуру доводит до крика случайную посетительницу? Я отрицательно покрутила головой, и он продолжил, а я покорно сдерживала стоны ладонью. Мурашки, острые как иглы, поползли по коже. Оргазм сгруппировался где-то в глубине, готовый к прыжку, и Сугуру, будто уловив сигнал, взвинтил темп. Наконец волна накрыла меня, и я, еле сдержав стон, кончила ему на лицо. — Молодец, Лизи, — произнёс он, смотря на меня снизу вверх и вытирая рот тыльной стороной руки. — Твоя киска — самая сладкая, — сказал он, нависая надо мной. Я вспомнила, как в лифте он мне это говорил, и мои щёки покрылись румянцем. — Ты так мило смущаешься, — прошептал он мне в ухо. — Но твоё сердцебиение всё ещё не в норме. Он отстранился и, взяв мою руку, положил её на свой твёрдый член, который просился наружу. — Давай, освободи его. Как освободила вчера член Сатору, — произнёс он, смотря на меня с жадностью. Моё сердце начало биться быстрее, а в горле пересохло. Я медленно сняла ремень и расстегнула змейку. Достав его член из боксёров, я почувствовала обжигающий жар и пульсацию. — Посмотри, что сделала твоя киска с ним, — прошипел он, едва слышно, почти рыча. Я усмехнулась, наслаждаясь триумфом, словно вчерашняя ночь была лучшим решением в моей жизни. — Смеёшься? — спросил он. — Да, — ответила я, поднимая ногу и вводя его горячий член в себя, а ступнёй подталкивая его бёдра к себе. — Хитрая… — прошипел он и начал двигаться. Каждое движение было пропитано жадностью и какой-то странной, безжалостной нежностью, которая ощущалась только в той ярости, с которой он входил в меня. Он входил быстро и точно, так что мои стоны готовы были звучать на всю больницу, но его губы с той же жадностью целовали меня, не давая этому осуществиться. Он наблюдал за каждой моей судорогой с сосредоточенностью нейрохирурга, фиксирующего удачный разрез. — Хорошо, — выдохнул он, когда я, кончая, вцепилась ему в спину. — Но в следующий раз стони громче. Мне нужны данные, как звук влияет на твой порог чувствительности. И он взглянул на часы. Ровно пятнадцать минут. Мы быстро собрались и вышли. Он пошёл на обход, а я — к маме.