Белый плен

Сейчас. — Ты! — воскликнула я, и Сатору вздрогнул. — Что? — испуганно посмотрел на меня. — Ты в ванной… Как ты посмел… — прошипела я и начала бить его по груди. Он смеялся, поняв, о чём я, и заблокировал удары. А после я оказалась прижата его телом. — Лора, ты ведь наслаждалась, — произнёс он и поцеловал меня. — Нет, — соврала я. — Твоё тело говорило об обратном, — сказал он, и его поцелуй спустился к линии челюсти. — Не… неправда… — Правда, — произнёс он и поцеловал шею. — Ммм… нет… — простонала я. — Чей тебе член понравился больше? — его голос стал хриплым. — Твой… — призналась я. — Тогда я тебя награжу, — ответил он и спустился к моей киске. — Здесь так влажно, — произнёс он, обжигая кожу дыханием. — Это из-за тебя, — сказала я, сжимая его волосы и подталкивая к себе. — Хорошо, котёнок, — улыбнулся он. Его губы целовали мою киску так сильно, что она начала неметь. Он прошёлся языком от входа и вверх, а после начал выписывать зигзаги на моём клиторе. Я выгибалась от удовольствия, а он только усилил натиск, впиваясь в меня с той хищной нежностью, которую знал только он. И тут в голову ударила мысль, острая и ясная, как лезвие. Гето. Он смотрел. Он всё видел. И он ничего не сказал. «Он сидел и смотрел. А ты… ты села на него сама». Мысль не была обвинением. Она была открытием. Щелчком, который переключил всё внутри. Я резко потянула Сатору за волосы, отрывая его от себя. Он поднял на меня удивлённый, затуманенный желанием взгляд. — Сатору. Стой. — Что, котёнок? — его голос был хриплым от страсти и досады. — Ты всё ему рассказал. Про… вчера. Про утро. — Мои слова повисли в воздухе не вопросом, а констатацией. Я сама только сейчас это осознала до конца. Он замер. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись настороженной внимательностью. Охотник, почуявший смену ветра. — И? — А зачем? — Я села, отодвигаясь от него, чувствуя, как жар внизу сменяется другим — трезвым, леденящим. — Чтобы что? Чтобы похвастаться? Или… чтобы передать? Он молчал. Его синие глаза, секунду назад горевшие похотью, стали прозрачными и глубокими, как горное озеро. В них было всё: и вызов, и признание, и та самая вечная игра. — Может быть, — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни извинений, ни насмешки. Была только голая правда. — Чтобы он понял правила. Чтобы знал, что ты можешь взять. И что я могу тебе позволить взять. Это было не «я ревную». Это было — «я устанавливаю границы игрового поля, даже когда сам их стираю». Безумие, доведённое до совершенной логики. Я смотрела на него, и во мне бушевало странное чувство. Не злость. Не обида. Осознание. Осознание того, что наши игры, наши «наказания» и «оргии» — это не хаос. Это язык. Сложный, извращённый, опасный язык, на котором мы говорим о власти, доверии и… любви. И Гето, со своей холодной наблюдательностью, стал не просто участником. Он стал свидетелем и переводчиком. — Он смотрел на меня, — тихо сказала я, глядя куда-то мимо Сатору. — Не как на твою игрушку. И не как на женщину. Он… изучал. Записывал. И ты ему это позволил. Сатору мягко, но неумолимо притянул меня к себе обратно. Его руки легли на мои бёдра не как захват, а как утверждение. — Я позволил ему увидеть, — поправил он, и его губы коснулись моего плеча. — Я позволил ему убедиться, что то, что у нас есть, — уникально. Даже когда ты кончаешь на его члене, ты смотришь на меня. Даже когда он входит в тебя по самые яйца, ты ждёшь моего приказа. Это наш танец, Лора. Он просто… получил приглашение на один тур. Я вздохнула. Гнев испарился, оставив после себя тяжёлую, сладкую усталость и странное спокойствие. Он был прав. Чёрт возьми, он всегда был прав в самом главном. — А Лизи? — спросила я, закрывая глаза и прижимаясь лбом к его груди. — Что он ей расскажет? — Гето? — Сатору фыркнул, и в его груди под моей щекой прокатилась низкая волна смеха. — Он не станет ничего рассказывать. Он добавит новые данные в свою коллекцию. Проанализирует. Сделает выводы. А потом… придёт к ней со своим холодным, безумным отчётом. И она, наша умная, тихая Лизи, либо разобьёт его алгоритмы вдребезги, либо станет их главным условием. Это уже их танец. — Значит, это не конец? — прошептала я. — Конца не будет, котёнок, — он поцеловал меня в макушку, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала та самая беззащитная нежность, которую он показывал только мне. — Пока мы вместе — это только начало новых игр. Он снова опустил меня на спину, но теперь его прикосновения были другими. Не властными, а… утверждающими. Каждый поцелуй, каждое движение языка говорили: «Ты моя. Я твой. И всё, что происходит вокруг — лишь отголоски этого факта». И когда волна наконец накрыла меня на этот раз, это был не просто оргазм. Это была капитуляция не перед ним, а перед той реальностью, которую мы создали вместе. Я кончила, вцепившись ему в волосы, с его именем на губах. А он, подняв голову, вытер подбородок и улыбнулся той улыбкой, которая значила всё: и «я тебя люблю», и «это ещё не всё», и «готовься, котёнок, игра только начинается». Сатору лёг рядом, обняв меня, и мы молча смотрели в потолок, слушая, как в соседней комнате разворачивается ещё одна глава нашей общей, безумной саги.