Белый плен

Годжо Сатору. Лора ещё под впечатлением от разговора со мной, решает сделать небольшую, символическую ставку — просто чтобы почувствовать себя частью происходящего. Она поднимает номерок. — Сто двадцать тысяч от юной леди в алом! — объявляет аукционист. И тут с другого конца зала раздаётся громкий, нарочито скучающий голос. Это Маркус Вентворт, молодой наследник горнодобывающей империи, известный своей грубостью, тщеславием и тем, что он уже третью неделю пытается втереться в доверие к Сукуне. Тот, кажется, наконец дал ему «шанс». — Сто сорок, — лениво бросает он, а затем, громко обращаясь к своей свите, но так, чтобы слышали все: — Хотя, зачем это кому-то здесь? Чтобы украсить съёмную квартирку? Или научиться, наконец, правильному вкусу? В зале повисает колючая тишина. Все понимают, на кого намёк. Взгляды устремляются на Лору. Она замирает, щёки пылают от унижения и ярости. Мама на её лице проскальзывает едва уловимое удовольствие. Я не шелохнулся. Сидел, откинувшись на спинку стула, перекинув ногу на ногу, и рассматривал кончики своих пальцев. Казалось, я ничего не слышал. Но те, кто знал меня близко, видели, как свет вокруг меня на секунду исказился, стал тяжёлым, вязким. Бесконечность на миг включилась сама по себе. «Интересный экземпляр посмел задеть мою Лору» - пронеслось в моей голове. Аукционист, сглотнув, попытался продолжать: — Э-э… сто сорок тысяч от мистера Вентворта. Есть сто пятьдесят? И тут я поднял глаза. Не на Вентворта. Сначала он посмотрел на Сукуну, который наблюдал из своей ложи с ленивым интересом. Их взгляды встретились. Сукуна чуть приподнял бокал в молчаливом тосте: «Ну, покажи, на что способен». Затем я медленно, плавно, словно у меня вся вечность, повернул голову к Маркусу Вентворту. Моя знаменитая улыбка не исчезла. Она преобразилась. Из игривой и очаровательной она стала ослепительной, ледяной и невыносимо острой. — Маркус, дорогой, — мой голос разнёсся по залу, бархатный и ядовитый. — Как же я рад, что ты наконец-то обратил внимание на искусство. Последний раз, когда я видел твой «вкус», ты называл абстрактный экспрессионизм «мазнёй пьяного маляра» и пытался купить Бэнкси, чтобы закрасить его. Очаровательно. В зале прокатился сдавленный смешок. Вентворт покраснел. — Я просто… — Ты просто шутил, конечно, — перебил его я, поднимаясь. Я не повышал голос, но каждый слог звучал, как удар хлыста. — Мы все здесь любим хорошую шутку. Особенно когда она основана на столь глубоком невежестве, что это само по себе уже высшая форма комедии. — Я сделал несколько шагов к центру, обращаясь уже ко всему залу, как актёр на сцене. — Видите ли, господа, мистер Вентворт спрашивает, зачем кому-то гравюра эпохи Эдо. Позвольте мне, как человеку, чья семья хранит подобные вещи дольше, чем предки Вентворта хранили… свои первые кирки, объяснить. Я повернулся к Лоре, и мой взгляд смягчился на долю секунды, прежде чем снова стать стальным. — Это искусство — не про цену. Оно про понимание. Про то, чтобы видеть в нескольких штрихах тушью — целую вселенную. Видеть красоту в ограничении, силу в сдержанности, историю в пустоте. — Я снова посмотрел на Вентворта. — Этому, Маркус, к сожалению, не учат в инструктаже по эксплуатации буровой установки. И уж точно не купишь за пару лишних миллионов, вырученных от продажи ресурсов, которые твоя семья даже не создавала, а просто отняла у земли. Гул в зале стал громче. Это был уже не просто светский скандал. Это было публичное расчленение. — Так что да, — я вернулся к своему месту, его голос снова стал лёгким, почти дружеским. — Пусть гравюра останется у того, кто ценит её суть, а не ценник. Моя ставка, кстати, пятьсот тысяч. Не за бумагу и тушь. А за принцип. И за то, чтобы некоторые наконец поняли: есть вещи, которые не продаются и не покупаются. Их можно только заслужить. Или безвозвратно потерять, стоило только открыть рот не в то время и не в том месте. Я сел, откинулся на спинку и улыбнулся аукционисту. — Вы продолжайте. Мы все тут с огромным интересом наблюдаем. Маркус Вентворт был уничтожен. Он сидел, багровый, не в силах вымолвить ни слова. Сукуна в своей ложе медленно хлопал в ладоши — беззвучно, но его аплодисменты были видны всем. Он получил своё шоу. И оно превзошло ожидания. А Лора смотрела на меня, и всё внутри у неё пело. Это была не защита сильного слабого. Это была демонстрация абсолютной власти. Власти ума, слова, статуса и той чистой, бесстрашной дерзости, которая заставляла весь зал замирать в восхищении и страхе. Я поймал её взгляд и подмигнул. Одним глазом. Как бы говоря: «Видишь, котёнок? Вот как надо играть в их игры. Чтобы они потом месяцы отмывали с себя позор». И в этот момент даже ледяная маска мамы дала трещину. В её взгляде, устремлённом на меня, мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее… уважение. Опасное, неодобрительное, но уважение. Победа была полной. И абсолютно в стиле Годжо Сатору.