Белый плен

Лора. Воздух в бальном зале стал густым, как сироп, сладким и удушающим. Улыбки, комплименты, взгляды — всё это прилипло к коже, и её нужно было срочно счистить. Я пробормотала что-то Лизи о том, что нужно поправить макияж, и скользнула в боковую дверь, ведущую не в дамскую комнату, а в длинную галерею. Тишина обрушилась на меня, звонкая, как удар в колокол. Я прислонилась к холодной стене, закрыла глаза и просто дышала, чувствуя, как дрожь в коленях медленно уходит. Победа была сладкой, но такой истощающей. Я только что говорила на языке драконов, и теперь во рту оставался привкус пепла. — Устала от роли принцессы, которую только что отвоевала? Голос прозвучал так близко, что я вздрогнула, не успев открыть глаза. Он шёл не из галереи, а из зимнего сада, чьи стеклянные двери были приоткрыты рядом. В проёме, подсвеченный лунным светом и зелёной подсветкой растений, стоял Рёмен Сукуна. Он не улыбался. Он наблюдал. — Я не играю роли, — сказала я, выпрямляясь, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Все играют, — он сделал шаг вперёд, и дверь закрылась за ним, отсекая нас от мира. — Разница лишь в том, насколько скучные у них скрипты. Твой сегодня был… выше среднего. Особенно финал с этим русским медведем. Но это всё ещё скрипт. Написанный ими. — Он кивнул в сторону зала. — А у тебя, что, есть предложение получше? — сорвалось у меня, и я тут же пожалела. Не задавай ему вопросов. Не вступай в игру. Но было уже поздно. Его губы растянулись в той самой, дикой и холодной улыбке. — У меня нет скриптов, Лора. У меня есть правила одной игры: выживает сильнейший. И получает всё, что захочет. — Он медленно прошёлся по окружности, не приближаясь, но сужая пространство. — Ты сегодня показала, что сильна. Но для чего? Чтобы заслужить право стоять рядом с Годжо Сатору? Чтобы его мамаша хоть на миллиметр скривила губу в подобие улыбки? — Он фыркнул, и звук был похож на рычание. — Ты меняешь себя, чтобы вписаться в их мир. А я предлагаю тебе свой. Он остановился прямо передо мной. От него пахло опасностью, дорогим виски и абсолютной свободой от всяких «надо». — В моём мире, — продолжил он, понизив голос до шёпота, который обжигал кожу, — ты не будешь принцессой на побегушках. Ты будешь королевой. Не нужно будет выпрашивать внимание или доказывать состоятельность. Будет достаточно одного твоего желания. И одного моего кивка. — Его глаза, тёмные и нечитаемые, скользнули по моему платью. — Алый шёлк к лицу королеве. Но он должен развеваться на твоей крепости, а не быть верёвками в руках чужого кукловода. — Ты предлагаешь сменить одну клетку на другую, — выдохнула я. — Я предлагаю сменить игровое поле, — поправил он. — В их поле ты всегда будешь чужой. В моём — основной козырь. Выбор за тобой, конечно. — Он сделал шаг назад, давая мне пространство, но его взгляд приковывал сильнее любых цепей. — Подумай. Пока ты раздумываешь над их правилами хорошего тона, я уже выигрываю их игру. Просто потому, что мне наскучило играть по правилам. Он повернулся, чтобы уйти, будто эта встреча была мимолётной. Но на последней секунде обернулся. — Зимний сад. После полуночи. Если захочешь посмотреть на мир с самой высокой точки, а не из-за чьей-то спины. — Пауза. — Одной. Без свиты. Без тени. Или оставайся там, где ты есть. Играть в милую находку для клана Годжо. И он растворился в тени галереи, оставив меня одну с гулким биением сердца и разрывающим душу выбором, который пах одновременно погибелью и самым головокружительным освобождением в жизни. И где-то на краю сознания, сквозь стекло, я увидела отражение — Сатору, остановившегося в дальнем конце зала. Его взгляд метался в поисках меня. Он уже почуял, что что-то не так. У меня было может пять минут, чтобы решить. Вернуться к нему, к его гордости, его гневу, его миру с правилами… или сделать шаг в тень, где правила пишутся заново каждую секунду, и единственный закон — сила. Слова Сукуны повисли в воздухе, как ядовитый дым, сладкий и удушающий. Королева. Свой мир. Высшая точка. Они бились в висках в такт пульсу. Было так просто — шагнуть в ту тень, где правила стираются, и почувствовать головокружительную свободу от всего этого: от оценивающих взглядов, от ядовитых улыбок Аяме, от необходимости всё время доказывать. Я закрыла глаза, вдыхая прохладный воздух галереи. А потом открыла. И не пошла ни в зимний сад, ни назад, в зал. Вместо этого я повернулась и прошла глубже в особняк, в сторону едва слышного звона посуды — на кухню. Место, где нет ни королей, ни драконов, только люди и простые запахи. Повар и пара помощников, завидев меня в алом шелке, замерли в почтительном испуге. — Извините, — мой голос прозвучал хрипло. — Можно просто стакан воды? Один из помощников, юноша, кивнул, словно получив приказ от генерала, и налил воды в хрустальный бокал. Я выпила залпом, чувствуя, как холод растекается внутри, гася тот странный, предательский жар, что разжёг Сукуна. Здесь, среди медных кастрюль и запаха зелени, его слова казались бредом сумасшедшего. Но их отголоски остались. Зерно. Крошечное, ядовитое зерно сомнения: «А что, если он прав?» Я поставила бокал, кивнула в благодарность и вышла в коридор, ведущий к женской уборной. Мне нужно было прийти в себя. Не для них. Для себя. Но покоя не было. Через минуту в зеркале, пока я поправляла сбежавшую прядь, я увидела другое отражение. Годжо Сатору. Он стоял в дверях, его фигура заполняла весь проём. На его лице не было ни улыбки, ни ярости. Было напряжённое, ледяное спокойствие, которое пугало больше любого крика. — Где ты была? — спросил он, и каждый звук в его голосе был отточен, как клинок. — Дышала, — честно ответила я, поворачиваясь к нему. — Здесь слишком много… всего. — Он подходил к тебе, — это было не вопрос. Это был приговор. — Сукуна. Я видел, как ты ушла. И видел, как он последовал. Он сделал шаг вперёд, и пространство уборной вдруг стало размером с мышеловку. — И что? — вызвалась я, поднимая подбородок. Пусть он видит — я не виновата. Но и не испугалась. — Весь вечер ко мне подходят. Твоя мать, инвесторы, тени из прошлого. Он — просто ещё один. — Он не «просто ещё один», — Сатору прошипел, подойдя так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло. — Он хищник. И он учуял добычу. Мою добычу. — Я не добыча, — резко парировала я. — Тогда что ты делала здесь одна? Почему не вернулась ко мне сразу? — в его глазах вспыхнуло то самое, дикое, неконтролируемое, что обычно было скрыто за маской игры. И вот он, момент истины. Я могла солгать. Смять. Но я смотрела в эти синие, полыхающие бездны и говорила правду: — Потому что мне нужно было побыть одной. Не твоей, не их, не чьей-либо. Просто собой. Хотя бы на пять минут. Это слишком много? Он замер. Его гнев, казалось, столкнулся с чем-то неожиданным — с её усталостью, а не с изменой. Он изучал моё лицо, ища следы лжи, слабости, паники. Не нашёл. — Он что-то сказал тебе, — констатировал Сатору, и это снова было не вопросом. — Много чего, — не стала отрицать я. — Он предлагал… альтернативу. — Какую? — голос Сатору стал тихим, смертельно опасным. — Стать королевой в мире без правил, — выдохнула я, и сама удивилась, как глупо это звучало вслух. Сатору фыркнул, но это не был смех. Это был звук глубокого, животного презрения. — Королева в мире хаоса — это не королева. Это первая жертва, когда ему наскучит. Он не строит миры, Лора. Он их ломает. И когда сломает тебя, он выбросит обломки и пойдёт искать следующую игрушку. Он взял меня за подбородок, не больно, но так, чтобы я не могла отвернуться. — Ты моя, — произнёс он, и в этих словах не было прежней игривой собственности. Была стальная, не терпящая сомнений правда. — Ты выиграла сегодня их игру. Но наша игра — другая. И в ней нет места для чужих королей. Поняла? Я смотрела на него. На этого человека, который мог быть невыносимым, ревнивым, опасным. Который только что, сквозь свою ярость, защитил её от гораздо более страшной и пустой участи. И зерно сомнения, посеянное Сукуной, вдруг проросло не страхом, а ясностью. Сукуна предлагал стать королевой в его мире. Сатору… Сатору просто не отпускал. Потому что в их мире, в этом безумном, сложном, болезненном мире, они были единственными точками опоры друг для друга. — Поняла, — тихо сказала я. Он выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало. Он притянул меня к себе, и его поцелуй в лоб был нежным, почти благодарным. — Хорошая девочка. Теперь пойдём. Нам осталось пережить аукцион. А потом, — его губы коснулись моего уха, — я тебе устрою такой разбор полётов, что ты забудешь, как выглядит этот уёбок Сукуна. И в этом не было угрозы. Это было обещание. Обещание той самой, жгучей, всепоглощающей близости, ради которой и стоило терпеть все их игры. Когда мы вышли обратно в зал, я почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, оценивающий, полный не раскаяния, а любопытства. Сукуна стоял у колонны, с бокалом в руке. Он видел, как мы вышли вместе. Видел моё лицо. И он улыбался. Не злорадствуя. С интересом ученого, чей эксперимент дал неожиданный, но ещё более интригующий результат. Он поймал мой взгляд и едва заметно поднял бокал в мою сторону. Тосты. Игра не закончилась. Она только что перешла на новый, ещё более опасный уровень. И теперь в ней было трое игроков. А приз… призом была я сама. И мне только предстояло решить, кто из них в итоге получит не мое тело, а мой выбор. А пока — был аукцион. И вид горящих от ярости и гордости глаз Сатору, когда он смотрел на меня, был лучшей наградой за этот безумный вечер. Пока что.