Белый плен

Гето Сугуру. Машина тронулась. Тишина. Не та, что давит, а рабочая. Та, в которой обрабатываются результаты сложной, многочасовой операции под названием «светский вечер». Я смотрел в окно, прокручивая ключевые моменты. Мать Годжо — как ожидалось. Отец — фактор давления. Инвестор Камарь — полезная неожиданность. Сукуна — новый, неучтённый патоген в и без того стерильной среде. Высоковирулентный. Требует изучения. Рядом Элизабет сняла туфли и поджала ноги под себя. Знак того, что официальная часть окончена. — Ну что, доктор? — спросила она без предисловий. — Диагноз? — Предварительный, — ответил я, не отрываясь от окна. — Хронический гипокрисный синдром в острой фазе. Прогноз для большинства присутствующих — пожизненный. Лечению не поддаётся. Она усмехнулась коротко, тихо. — А наш главный экспонат? Лора в красном. Я повернулся к ней. В темноте салона её лицо было скрыто, но я знал каждое его выражение. — Экспонат проявил непредсказуемую резистентность. И спровоцировал у объекта «Сатору» иммунный ответ повышенной агрессивности. Уничтожение субъекта «Вентворт» было клинически чистым. Эффективно. — Пауза. — Избыточно. Демонстрация силы была излишней. Выдаёт эмоциональную вовлечённость. Слабое звено. — Слабое звено, — повторила она задумчиво. — Или сильное. Он защищал свою территорию. Прилюдно. Жёстко. Теперь все знают: тронешь — будет больно. Это мог быть расчёт. Я усмехнулся. Сухо, одним уголком губ. — Ты даёшь ему слишком много кредита. Это не расчёт. Это инстинкт. Примитивный, но действенный. Как у животного, которое метит самку. Только вместо запаха — публичное унижение соперника. — Я помолчал. — Эффективно, повторюсь. Но нерационально. Он привлёк к ней ещё больше внимания. В том числе — внимание патогена «Сукуна». — Ты о нём тоже думаешь. — Думать — моя работа. Он не просто смотрел. Он собирал образцы. На Лору. На Сатору. На их динамику. — Я почувствовал, как мышцы на спине непроизвольно напряглись. — Он не хочет её заполучить. Он хочет понять, почему она так крепко держится за Сатору. Чтобы потом разорвать эту связь самым болезненным способом. Ради спортивного интереса. Машина остановилась у её дома. Я вышел, открыл дверь. Холодный воздух был резок, как антисептик. Она вышла, но не пошла к дому. Остановилась, обернулась. В свете фонаря её лицо было серьёзным. — И что будем делать? — Наблюдать, — ответил я просто. — Собирать данные. Защищать свои активы. — Моё «свои» включало её, Лору, Сатору и хрупкий, безумный мирок, который мы, вопреки логике, считали своим. — Если патоген перейдёт в активную фазу, применять таргетные меры. Хирургическое вмешательство, если потребуется. Она смотрела на меня, и в её глазах читалось понимание. Не сентиментальное. Стратегическое. — Ты говоришь, как о болезни. — Потому что это она и есть, — сказал я. — Но у нас с тобой иммунитет. И скальпели. Она шагнула ближе. Не для поцелуя. Чтобы лучше видеть моё лицо. — Ты сегодня смотрел на неё дольше, чем обычно. Когда она говорила с тем русским. Почему? Прямой вопрос. Требовал прямого ответа. — Потому что она была… эффективна, — выдохнул я, подбирая единственно верное слово. — Не играла роль. Использовала то, что имеет — язык, смелость, — и добилась результата. Это… впечатляет. Как хорошо выполненная операция против всех шансов. Элизабет кивнула, словно поставила галочку в невидимом отчёте. — Значит, я не ошиблась. Она стала фактором. Для всех нас. — Да, — согласился я. — Но фактор — не значит угроза. Пока что — интересное осложнение. Будем мониторить. Она наконец улыбнулась — той своей, редкой, настоящей улыбкой. — Ладно, доктор. На сегодня анамнез собрали. Завтра — новые пациенты. — И новые патологии, — кивнул я. — Спокойной ночи, Элизабет. Она повернулась и ушла. Я смотрел ей вслед, пока дверь не закрылась. Потом сел в машину. «Интересное осложнение», — повторил я про себя уже о ней, об Элизабет. О том, как она читала меня, как понимала без лишних слов. О том, что эта наша странная, тихая совместная работа по наблюдению за миром была, пожалуй, единственным по-настоящему стабильным и рациональным явлением во всём этом безумии. Хирург всегда должен быть готов к осложнениям.