Белый плен

Лора. Когда я вернулась на рабочее место, почувствовала облегчение — не лёгкое, а тяжёлое, как будто вынырнула из ледяной воды, где приходилось плыть против течения. Словно прошла войну с сокрушительной победой, но на поле боя осталась одна — в тишине, где эхо выстрелов ещё звенит в ушах. День сменился вечером, и я собралась домой, но меня остановил Сатору. — Котёнок, — жалостливо и в то же время с такой привычной сладостью в голосе, что внутри всё сразу съёжилось и потянулось к нему одновременно, произнёс он. — Что? — ровно спросила я, стараясь, чтобы мой голос не выдал дрожи, всё ещё бегавшей под кожей. — Мне нужна твоя помощь, — произнёс он, продолжая в том же духе, и его глаза смотрели на меня с таким поддельным сиротливым блеском, за которым прятался стальной расчёт. — Какая? — улыбнулась я, сдаваясь его игривости, как всегда, чувствуя, как эта улыбка сама прилипает к губам вопреки всем тревогам. — Помнишь того инвестора? — спросил он, прижимая к себе, и его тепло, знакомое и подавляющее, растворило остатки напряжения в плечах. — Конечно, — ответила я, обнимая его за талию и чувствуя под пальцами жёсткие мышцы спины — ту самую крепость, которая была убежищем. — Он не хочет ужинать без твоего присутствия. — Хах, — усмехнулась я, и звук вышел чуть хрипловатым. — Не можете заключить контракт? — спросила я, уже зная ответ, но желая услышать, как он в этом признается. — Да, — ответил он без тени смущения. — Там будет вопрос не только насчёт больницы, но и нашего офиса в Америке, который мы собираемся открыть, — прошептал он мне на ухо, и его губы едва коснулись кожи, оставив за собой не поцелуй, а горячий след, похожий на клеймо. — Что же… не могу же я оставить в беде моего милого парня, — ответила я, проводя ногтями по его спине нежно, словно по чему-то ценному и хрупкому, хотя знала — под этой кожей скрывается сталь и воля, способная сломать что угодно, кроме, возможно, меня. — Тогда пойдём, я подвезу тебя до дома, и ты переоденешься, — предложил он, и в его голосе прозвучала уже не просьба, а приглашение на очередной спектакль, где мне отвели главную роль, но сценарий оставался за ним. — Конечно, — ответила я, и это слово повисло между нами как договор, как ключ, отпирающий дверь в вечер, от которого уже пахло дорогим вином и скрытыми угрозами. Мы спустились и сели в машину. Мы болтали о сегодняшнем дне — о пустых, безопасных вещах, которые, как шарики из пенопласта, заполняли пространство, не давая коснуться настоящего. Но я побоялась рассказать о Сукуне, поэтому избегала любых напоминаний о нём, ловко лавируя между айсбергами его вопросов, чувствуя, как холод того утра в кофейне всё ещё живёт где-то под рёбрами. Потом, когда он привёз меня к квартире, достал из багажника бумажный пакет и коробочку. — Что это? — спросила я неуверенно, глядя на эти аккуратные свёртки, которые внезапно показались слишком похожими на подарочную упаковку для новой ловушки. — Это тебе, — ответил он с улыбкой, пока мы поднимались на нужный этаж, и его шаги звучали слишком громко в тишине подъезда, отбивая ритм моего учащённого сердцебиения. — Что там? — с интересом, в который сама едва верила, спросила я. — Наряд на ужин, — ответил он, гордясь собой, и его глаза сверкнули тем самым детским, почти невинным озорством, которое делало его одновременно невыносимым и бесконечно милым. — Кажется, ты стал моим стилистом, — усмехнулась я, и в этом смешке прозвучала лёгкая нота капитуляции. Пусть решает. Пусть одевает. Меньше ответственности, меньше мыслей. — Я не против, котёнок, — ответил он, и мы добрались до двери, за которой таял другой, более тихий, но не менее сложный мир. Открыв дверь, мы встретили Элизабет, которая смотрела телевизор одна. Она сидела, поджав ноги, в луче света от экрана, похожая на грустную золотую птицу в клетке из полумрака. — Привет, Лизи, — произнёс Сатору, бросив взгляд на её оголённые ноги — быстрый, оценивающий, как взгляд коллекционера на новом аукционе. — Я в душ, — ответила я и помчалась, не обращая внимания, чувствуя, как мне нужно смыть с себя не только пот дня, но и невидимый след Сукуны, и предвкушение этого ужина, и тяжёлый, сладкий груз его взгляда.