Белый плен

Элизабет Тейлор. — Привет… — ответила я, и моё слово упало в тишину комнаты, как камешек в колодец, не вызвав даже эха. С той ночи и утра я не могу забыть его взгляды и тепло. Если честно… он пугает, но притягивает. В нём нет той холодности, что есть у Сугуру, он располагает, не усложняя ничего. Он как тёплый ветер с моря — сулит шторм, но пока просто ласкает кожу, и от этого хочется закрыть глаза и довериться. Сатору сел рядом со мной и уставился на телевизор. Он сидел, словно статуя, высеченная из белого мрамора, но ожившая и дышащая. Каждая линия его тела была совершенна, отточенна, и от этого совершенства становилось не по себе. А глаза были такими глубоко-синими на фоне приглушённого света, что казалось, будто в них можно утонуть, и там, в глубине, найдёшь не дно, а бесконечное, холодное небо. Его дыхание было спокойным и лёгким, а пахло шоколадом и чем-то холодным, металлическим, как лезвие, только что вынутое из ножен. Я отвернулась, чтобы не привлекать внимания. Почему-то мне хотелось, чтобы он обратил внимание на меня. И чтобы это видел Сугуру. Хотелось бросить камень в эту гладь его спокойствия и увидеть круги. Хотелось, чтобы ледник дал трещину, и я была бы причиной. Мне хочется, чтобы он приревновал меня… и чтобы Сатору… обратился ко мне. Не как к подруге своей девушки, а как к женщине. Страшно. Невыносимо. Непреодолимо. — Как тебе бал? — спросил он, и моё сердце затрепетало, словно пойманная в ладони бабочка, бешено забившаяся о стенки из кожи и тепла. Я повернула голову. Он полулежал, положив ногу на колено, откинув голову на спинку и глядя на меня. Его кадык так соблазнительно выпирал, и я вспомнила, как целовала его, как его губы были сладкими… и солёными, и жадными, и как от них кружилась голова, словно от глотка запретного, крепкого вина. — Обычный вечер… — ответила я, вернувшись к телевизору, но картинка на экране расплылась в цветные пятна, лишённые смысла. — Я бывала на таких мероприятиях, но у вас было слишком пафосно. — продолжила я, не отрываясь от телевизора, чувствуя, как его взгляд скользит по моему профилю, по шее, по открытым плечам, оставляя на коже невидимые метки. — Хм, ты права, — ответил он почти мурлычущим голосом, и этот звук пробежал по позвоночнику тёплой, вибрирующей волной. Я посмотрела на него — он, кажется, всё это время не отворачивался. Я сглотнула, и взгляд снова вернулся к его губам, на которых появилась улыбка. Не добрая. Игривая. Опасная. Улыбка кота, который уже поймал мышь, но решает дать ей ещё немного побегать — ради спортивного интереса. — Но ты держалась прекрасно, — произнёс он почти шёпотом, и эти слова прозвучали как ласка, но ласка с острыми коготками, которые чуть-чуть царапают. Дрожь прошлась по коже, я покрылась мурашками. Не от холода. От этого странного, гремучего коктейля из страха, вины и возбуждения, который он умел готовить одним только тоном. — Кажется, ты замёрзла, — сказал он и слегка погладил тыльной стороной руки по моим бёдрам, и его прикосновение было лёгким, как перо, но обжигало, как раскалённый металл. — Немного, — ответила я, следя, куда его рука зайдёт дальше, и внутри сжимаясь в тугой, трепещущий комок ожидания. — Может, чай? — предложил он и отдернул руку, вставая с дивана, оставив на коже ощущение пустоты и незавершённости, как оборванная на самом интересном месте нота. — Можно, — расстроенно ответила я, стараясь не подавать виду, но голос, чёрт возьми, выдал меня лёгким срывом на полтона. Он отправился на кухню, а я выдохнула, словно выплыла из глубин океана, где давление сжимало грудную клетку, а в ушах стоял звон собственной крови. Пошла за ним и села за стол, наблюдая, как мышцы его спины играют под тонкой тканью рубашки при каждом движении. Он был красивым. Неприлично, откровенно красивым. И эта красота была таким же оружием, как его ум или деньги. — Сугуру всегда был таким холодным? — вырвалось у меня, словно само по себе, подчиняясь какому-то внутреннему толчку, который я уже не могла сдерживать. — Сугуру? — удивлённо переспросил он, повернувшись ко мне, облокотившись на столешницу. В его глазах мелькнула искра — не ревности, а живого, заинтересованного любопытства. — Да. — Нет, — ответил он, выдыхая, и его взгляд стал далёким, будто он смотрел не на меня, а сквозь время, на какого-то другого человека, которого уже не существовало. — Он был весёлым и смешным, пока мы не попали в спецназ, — сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная, почти грубая нота сожаления, от которой стало вдруг жаль их обоих — и его, и того, прежнего Сугуру. — Жаль, — ответила я, выдыхая воздух, словно упустила шанс, шанс увидеть того человека, который, возможно, мог бы растопить лёд без таких разрушительных игр. — Но он может растаять, если ты заставишь его понять, что способна уйти, — ответил он, и мой взгляд упал на него, словно он раскрыл тайну, великую и ужасную, как истинное имя бога. — Просто заставь его ревновать. — Как? — спросила я, и в этом вопросе прозвучала вся моя беспомощность и жажда. — Соблазни кого-нибудь, — ответил он, глядя на меня чарующим взглядом, который был одновременно и уроком, и соблазном, и испытанием. — Если бы это было так легко, ты бы уже стоял у моих ног, — ответила я и тут же осознала, что говорю. Слова выскользнули, как рыба из мокрых рук, и теперь их уже не поймать. — Так я и был у твоих ног, — усмехнулся он, и в его глазах вспыхнул огонь, живой и узнаваемый, тот самый, что освещал ту ночь. — Даже заставил стонать. Я посмотрела на него, а он только улыбался. Щёки горели, и, кажется, он это заметил. Он всегда всё замечал. В этом и был весь ужас и всё очарование Годжо Сатору. — Он не умеет ревновать, — ответила я, отводя взгляд в сторону чайника, который начал набирать голос. — Ошибаешься, — сказал он просто, и чайник закипел, заглушая своим свистом всё, что я могла бы сказать или подумать. Я ничего не сказала, просто наблюдала, как его длинные, уверенные пальцы обращаются с чайником и заваркой — с той же методичной точностью, с какой он делал всё, будь то заключение контракта или ласки в постели. Спустя время из ванной вышла Лора. Она подвела глаза и накрутила локоны, быстро взяла пакеты и ушла в комнату, ухмыляясь мне и Сатору. Её ухмылка была сестрой той, что бывает у него — знающей, полной секретов, от которых становится и тепло, и не по себе. — Вы куда-то собираетесь? — спросила я, и в голосе прозвучало больше одиночества, чем я хотела бы показать. — По работе, — ответил он, рассматривая меня, и его взгляд был уже другим — не игривым, а оценивающим, будто он взвешивал что-то на невидимых весах. — Понятно, — ответила я и вернулась к чаю, который оказался горьковатым, как и всё, что происходило в этот вечер. Спустя пять минут Лора вышла. Чёрное приталенное мини-платье облегало её, как вторая кожа. Небольшой разрез у бедра казался не деталью наряда, а обещанием, вызовом, брошенным всему миру. Оно было на одно плечо, с золотым поясом в виде цепочки, которая не украшала, а скорее, символически удерживала эту вспышку ночи в определённых рамках. Безуспешно. Туфли — чёрные, закрытые, но на такой шпильке, что каждый шаг был тихим выстрелом. На губах — красная, почти бордовая помада, цвет спелой вишни, которая вот-вот лопнет, и цвет крови, которая вот-вот выступит. — Я готова, — сказала она, глядя на Сатору, и в её глазах горел тот же азарт, что и в его, — азарт охотников, выходящих на совместную облаву. — Котёнок, — с восхищением произнёс он, и в этом восхищении было столько примитивной, животной гордости, что на секунду стало душно. — Ты выглядишь шикарно. Они ушли, попрощавшись, и оставили меня одну в тяжёлой, сладковатой тишине, наполненной эхом их смеха и запахом её духов, которые смешались с его парфюмом в один навязчивый, возбуждающий шлейф. Одна с моими мыслями и желаниями, которые теперь крутились в голове с настойчивостью заевшей пластинки, повторяя его слова: «Соблазни кого-нибудь». И его взгляд, когда он это сказал. И взгляд Сугуру, холодный и голодный одновременно. И своё собственное отражение в тёмном окне — запутанное, жаждущее, готовое на безумие.