Белый плен

Годжо Сатору. Воздух в комнате переменился. Он стал густым, электризованным, будто перед грозой. Я видел, как его взгляд упал на Лору. Видел, как её пальцы, лежавшие рядом с ножом, сжали край скатерти. Видел этот чёртов молчаливый тост, этот немой разговор через весь стол, этот секрет, в который меня не посвятили. И увидел, как её глаза, на секунду встретившиеся с его, тут же метнулись ко мне — не за помощью. С проверкой. Ищет трещину. Ищет слабину. Или ищет опору? Поймаю ли? Пойму? Чёрт возьми, конечно, понял. Он пьёт за что-то их общее. За их частную войну. За то, что у них теперь есть что-то, от чего меня отстранили. Отделили. Сделали сторонним наблюдателем в моей же игре. Я чувствовал, как под столом моя свободная рука сжимается в кулак так, что ногти впивались в ладонь. Боль была ясной, острой, якорем в этом море ядовитой вежливости. Она не давала сорваться и разнести всю эту комнату в пыль прямо сейчас, захватить её и увезти прочь, подальше от этих голодных взглядов. «Защищай, если сможешь.» Он передал мне ход. И все ждали. Камарь с вежливым, слегка озадаченным любопытством. Гето с холодным, аналитичным интересом учёного, фиксирующего реакцию подопытного. Чосо с приглушённой, но живой надеждой в глубине глаз. И Лора. Моя Лора. С лицом, которое старалось казаться спокойным, маской безупречной светскости, но в глубине её зрачков, в том тёмном, скрытом от всех месте, плескалась та же буря, что и во мне. Страх. Гнев. И дикое, головокружительное возбуждение от этой игры на краю. Я медленно улыбнулся. Не той ослепительной, сметающей всё на пути улыбкой, которой уничтожал Вентворта. Другой. Медленной, глубокой, опасной. Улыбкой человека, который только что понял правила новой, гораздо более интересной игры. Я взял свой бокал, но не поднял его. Просто провёл пальцами по ножке, чувствуя прохладу хрусталя, наслаждаясь паузой, которую затягивал, как лучик тетиву. — Рёмен, — мой голос прозвучал спокойно, почти лениво, но каждый слог падал на стол, отчётливо и тяжело, как капли свинца. — Твой тост… какой-то беззвучный. Неловко вышло. — Я сделал театральную паузу, давая всем прочувствовать неловкость, которую я ему приписывал. — Или это новый японский обычай — пить за дам, не удостаивая их слов? Вроде как «чайной церемонии», только без чая и без церемонии? — Добавил я, и в зале кто-то тихо подавил смешок. Удар ниже пояса, но одетый в шёлк светской шутки. Я повернулся к Лоре, и моя улыбка стала мягче, но только для неё. Только в уголках глаз, куда никто, кроме неё, не смотрел. — Не обижайся, котёнок. Некоторые мужчины просто разучились красиво говорить в присутствии настоящей красоты. Им остаётся только молча жевать свою зависть. — Я наконец поднял бокал, но не в его сторону. К ней. Только к ней. — Поэтому позволь мне исправить эту оплошность. Я задержал взгляд на её губах, на этом дерзком, почти кровном цвете, который я сам для неё выбрал, потом снова поднял к глазам, вкладывая в этот взгляд всё: и ярость на него, и гордость за неё, и обещание, и ту абсолютную, безусловную принадлежность, от которой у неё по спине должны были побежать мурашки. «Ты моя. Даже когда играешь в его игры. Особенно тогда». — Я пью за выбор. За тот, который уже сделан. — Я сделал ударение на слове, давая ему прозвучать, как приговор. — И за то, что некоторые вещи в этом мире… — я медленно, демонстративно, словно перемещая тяжёлый предмет, перевёл взгляд на Сукуну, — не продаются с аукциона и не выпрашиваются в ресторанах. Их не берут в долг и не получают в подарок по случаю. Они либо есть, либо их нет. Навсегда. Я отпил. Не глоток. Всё, до дна. Горьковато-сладкое вино обожгло горло, и это жжение было как нельзя кстати. И поставил пустой бокал на стол с тихим, но отчётливым стуком. Звуком, ставящим точку. Тишина стала абсолютной. Даже приглушённая музыка из соседнего зала казалась умолкшей. Даже Камарь замер, его вилка застыла на полпути ко рту. А потом Сукуна рассмеялся. Не тихим, а громким, искренним смехом, полным неподдельного, почти детского наслаждения. Как будто он только что увидел самый остроумный фокус в своей жизни. — Браво, Годжо, — произнёс он, и в его голосе звучало почти уважение, но то уважение, которое испытывает охотник к достойному зверю, прежде чем взвести курок. — Вот это я понимаю — ответный удар. Прямо в солнечное сплетение. Признаю, красивый ход. Настоящий удар мастера. Но его глаза, когда он снова, уже в который раз, посмотрел на Лору, говорили другое, и я прочитал это так же ясно, как если бы он сказал вслух: «Он защищается. Яростно, красиво, но — защищается. Значит, есть что защищать. Значит, щит тяжёл. И он его держит обеими руками. А что остаётся тебе, Лора? Ждать, пока он устанет? Или… сделать шаг сама?»