Белый плен

Лора. Когда я вышла из комнаты Мегуми, ощущение было странным — будто я случайно подслушала чужой секрет. Неловкость, быстро смытая решительным шагом. Я направилась в спальню, где Сатору, стоя в одних трусах, с невозмутимым видом судьи выбирал между двумя парами абсолютно одинаковых на мой взгляд брюк. Я плюхнулась на кровать, уставившись на него. — Выбирай белые, — бросила я, прерывая его театральные муки выбора. — Хорошо, котёнок, — он обернулся, и его улыбка была ослепительной. Он всегда так улыбается, когда чувствует напряжение. Мой взгляд невольно скользнул ниже пояса. Ткань его трусов была… натянутой. — У тебя стоит? — спросила я прямо, кивнув в сторону очевидной выпуклости. — Нет, — отрезал он, но его глаза, голубые и пронзительные, прищурились с внезапным интересом. Значит, не показалось. Он что-то просек. «Значит, показалось… но тогда бы он так не реагировал», — пронеслось у меня в голове, пока я пыталась составить в уде разрозненные кусочки: смущение Мегуми, его взгляд… этот стояк. Не успела я договорить мысль, как он уже оказался передо мной, опустившись на корточки. Его пальцы обхватили мои лодыжки. — Что у вас там происходит, а? — его голос был низким, любопытным, как у кота, унюхавшего мышку. — Вы с Мегуми какие-то… странные сегодня. Он красный, как помидор, ты — вся в себе. — Кажется, у него был утренний… ну, знаешь… — я замялась, чувствуя, как сама краснею. — И я… эм… случайно заметила. Сатору замер на секунду, а потом рассмеялся — громко, искренне, откинув голову назад. — А-ха-ха-ха! Так ты его, беднягу, засмущала? Или, может… — он наклонился ближе, и его улыбка стала хищной и игривой одновременно, — это был не совсем «утренний»? Признавайся. — Я ничего не сделала! — взвинтила я голос, отбиваясь, но он лишь крепче сжал мои ноги. — Может, ты ему нравишься? — он произнёс это так, будто обсуждал погоду, но в его глазах плясали опасные искры. Он не спрашивает. Он проверяет. Нащупывает слабость. — Я старше его, — отрезала я, мотая головой, как будто этим можно было отмахнуться от неудобной правды. — Мужчин это не волнует, котёнок, — он философски заметил, его руки поползли выше по моим икрам. — Ох, что же мне с тобой делать? Даже мой собственный… протеже, получается, хочет тебя. — Он вздохнул с нарочитой, театральной печалью. — Бред, — фыркнула я, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Тогда может, проверим? — он поднял бровь, и в его тоне зазвучала знакомая, сладкая как яд, игривость. — Что? — я насторожилась, чуя ловушку за версту. — Влюбился ли он в тебя по-настоящему… или тебя, моя грязная девочка, просто заводят молодые, неопытные мальчики? — он ухмыльнулся, и в этой ухмылке было столько вызова, что по спине побежали мурашки. — Ты дурак? — я шлёпнула его по лбу, но он лишь схватил мою запястье. — Тогда… — его голос потерял всякую игривость, став низким и властным. В следующее мгновение я оказалась на спине, откинутая на матрас его лёгким толчком. Он резко стянул с меня шорты, его пальцы грубо раздвинули мои ноги. — А киска-то… мокрая, — констатировал он, и его улыбка достигла ушей. Он знал. Чёрт возьми, он всё знал и ждал этого. — Эй! — я попыталась прикрыться руками, но он отвёл их в сторону одной ладонью. — Что? — он притворно-невинно склонил голову. — Может, позвать его? Чтобы видел, чья ты на самом деле? — Отстань! — я забилась, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. — Не-а, — он простонал, нависая надо мной всем телом. Его взгляд упал вниз, между наших тел. — У меня, кстати, тоже встал. От твоей мокрой, виноватой киски. — Он произнёс это почти с восхищением, глядя на то, как его собственный член напрягся ещё сильнее, будто подтверждая его слова. — Извращенец! — Соблазнительница! Наши взгляды врезались друг в друга — и в этой точке столкновения не было ни гнева, ни ревности. Вспыхнуло пламя. Горячее, знакомое, пожирающее. Я рванулась навстречу, впиваясь губами в его губы, обвивая ногами его бёдра, втягивая его в себя. Он ответил немедленно, всей тяжестью своего тела прижимая меня, тереться о мою промежность, растравляя и без того пылающий там огонь. Покалывание превратилось в навязчивую, томительную пульсацию. Я уже готова была растаять, раствориться… Он отодвинул последнюю преграду — узкую полоску ткани — и вошёл. Одним уверенным, заполняющим всё движение. Он пульсировал внутри, горячий и живой, и я застонала, наконец отпустив все попытки сдержаться, все мысли о Мегуми, о неловкости, о чём бы то ни было. Сатору стонал в ответ, его дыхание рвалось у моего уха, и в этом хаосе звуков, запахов и движений не было места никому, кроме нас. Только он. Только я. И пожирающее нас обоих пламя, в котором сгорали все чужие тайны и все наши игры.