Белый плен

Розалин. Его напуганные глазки заводили. Я поцеловала его, потом сняла наручники и погладила по голове, запустив пальцы в мягкие волосы. — Соси, — приказала я, указывая на фалоимитатор. — Нет, — ответил он, но его голос дрогнул. — Нет? — ухмыльнулась я, наблюдая, как он инстинктивно прикрывает руками свой вновь напрягшийся член. — Тогда почему ты снова возбуждён? Он опустил взгляд, щёки покраснели. — Хорошо… — сдался он, и в его тоне прозвучала такая детская растрёпанность, что мне на секунду стало жаль его. Но я подавила это чувство. Он начал сосать, неуверенно, почти стыдливо, а я чувствовала каждое движение его языка через силикон — тупые, отдалённые толчки, которые отзывались внутри меня. Я гладила его по голове, по шее, чувствуя, как под кожей бегут мурашки. Когда я сама была на грани, я взяла его за волосы и начала двигаться резче, трахая его горло. Он сопротивлялся, кашлял, но потом расслабился, позволил. А когда я кончила, увидела его заплаканные глаза. — Прости, — испуганно вырвалось у меня само собой. — Всё… всё в порядке, — ответил он, опустив взгляд. Я наклонилась, поцеловала его веки, облизала слёзы — солёные, горячие. Потом прошептала ему в ухо, кусая мочку: — Ложись. Он послушно лёг на спину, а я достала смазку, щедро нанесла на фалоимитатор. — Я буду входить медленно, — сказала я, раздвигая его ноги шире. Он кивнул, вцепился в простыню. Я вошла на счёт — медленно, давая ему привыкнуть. — Ахах… — простонал он, но напряжение в мышцах начало спадать. — Расслабься, милый, — прошептала я, и он ошарашенно посмотрел на меня, будто это слово было для него неожиданной лаской. — Нравится, когда я называю тебя милым? Он кивнул, отводя взгляд, но я заметила, как уголки его губ дрогнули. Я улыбнулась и начала двигаться, сначала плавно, потом быстрее, глубже. Он застонал громче, ноги обвились вокруг моих бёдер. — Роза… ах… быстрее… — Хорошо, — ответила я, удивлённая его напором, и ускорилась, уже не сдерживаясь. Я перестала быть нежной, толчки стали резче, глубже. Он стонал на всю комнату, сжимал простыню, выгибался. А когда кончил, я перевернула его на живот и вошла снова, целуя вдоль позвоночника, чувствуя, как под кожей дрожат мышцы. — Тебе нравится? — спросила я, вкладывая в каждый толчок всю силу. — Ммм… да… — выдохнул он, голос хриплый, разбитый. Я шлёпнула его по заднице — нежно сначала, потом сильнее. Шлёп. — Ах… Шлёп. — Ммм… Шлёп. — Ро…за… Шлёп. — Я… ммм… — Я тоже, — ответила я, чувствуя, как напряжение нарастает и во мне. Но я остановилась, вышла из него. — Что? — недовольно спросил он, обернувшись. — Двигайся сам, — приказала я, ухмыляясь. Нанами послушно начал двигаться бёдрами, сначала неуверенно, потом всё увереннее, быстрее, и я присоединилась, подхватила ритм. Мы двигались уже вместе, синхронно, как будто это не наказание, а танец, который мы выучили телом, без слов. — Кончай, милый… — прошептала я ему в ухо. Он сжался, застонал глубоко, кончил, и я последовала за ним, волна накрыла резко, сладко, вымывая всё, кроме ощущения его кожи под моими пальцами. Я вышла из него, увидела, как его раскрытая, блестящая от смазки дырочка медленно пульсирует. Улыбнулась, сняла трусы и легла рядом, начала покрывать его спину поцелуями — нежными, благодарными. — Теперь ты прощён, — прошептала я, целуя его вдоль позвоночника. Он повернулся, обнял меня, прижал к груди так сильно, что у меня перехватило дыхание. Потом раздвинул мои ноги и вошёл резко, без предупреждения. Я ахнула от неожиданности, но он уже двигался, глубоко, властно, и его руки держали меня так, что сопротивляться было невозможно. Он мстил. И чёрт возьми, мне это нравилось. — Да… Нанами… трахай меня… — выдохнула я, и он зарычал мне в ухо, ускорившись. Боль смешалась с удовольствием, его мышцы прижимали меня, запах его кожи — чистый, солоноватый — заполнял лёгкие. Сердце билось в унисон. Мои мышцы свело от нарастающего оргазма, я сжала его внутри, и он проскулил, кончив глубоко, наполнив меня теплом. Мы лежали так ещё долго, потом пошли в ванную, где сидели в обнимку в тёплой воде, не говоря ни слова. Тишина между нами была не пустой — она была наполненной. Наполненной тем, что мы наконец-то перестали играть в роли и просто были. Она — не только хозяйка. Он — не только раб. А потом он вдруг сказал, глядя на воду: — Я больше не буду позволять им прикасаться ко мне. — Почему? — спросила я, не глядя на него. — Потому что моя кожа… теперь только твоя территория. И в его голосе не было покорности. Была договорённость. Тот самый редкий момент, когда власть превращается в доверие, а боль — в общий язык. И мы оба это поняли.