Белый плен

Годжо Сатору. Я застыл в дверях, наблюдая за ней. Она носила мою маску — ту самую, что всегда была барьером между мной и миром, слишком ярким, слишком требовательным. А она надела её как аксессуар для дурацкой игры, размахивая руками и брыкая воздух. Грозовой удар. Глупышка. Но почему-то в груди что-то ёкнуло — не смех, не раздражение. Что-то острое, почти… зависть. К её лёгкости. К тому, как она может превратить часть моей брони в игрушку. — Котёнок, — сказал я, и голос прозвучал мягче, чем я планировал. — Это не игрушка. Это часть меня. Она замерла, не снимая маски. — А я что, не часть тебя? — её голос, приглушённый тканью, ударил прямо в солнечное сплетение. — Или ты боишься, что я стану слишком сильной, если надену твою кожу? Вот именно этого я и боюсь. Не того, что ты станешь сильной. А того, что увидишь, из чего эта кожа сшита. Вместо ответа я шагнул в комнату, позволив полутьме поглотить мои шаги. — Хочешь научиться драться, не видя противника? — спросил я, уже стоя за её спиной, но она не обернулась. — Я научу. Но правила такие: ты в маске, я — нет. Если коснёшься меня — выиграла. Если я тебя — проиграла. Она усмехнулась — этот звук, полный дерзости, заставил мои пальцы непроизвольно сжаться. — Держись, голубоглазый демон. Она приняла стойку. Неправильную, но уверенную. Я двигался бесшумно, наблюдая, как она полагается на зрение, которого нет. Её выпады били в пустоту, но в каждом движении была ярость — не слепая, как клинок. — Ты полагаешься на зрение, — прошептал я у её уха, чувствуя, как она вздрагивает. — Но в темноте глаза лгут. Доверяй слуху. Кожей. Дыханию. Она замерла. И в этой тишине я услышал, как бьётся её сердце — быстро, но ровно. Не страх. Концентрация. И тогда она развернулась — не наугад, а с чёткой, почти инстинктивной точностью — и её пальцы коснулись моей груди, прямо над сердцем. Я не отстранился. Пусть чувствует, как оно бьётся — чаще, чем должно. — Попадание, — сказал я, и голос прозвучал хрипло. — Но это был подарок. Она сняла маску. Её глаза встретились с моими — тёмные, серьёзные, без намёка на игру. — Не надо мне поддаваться. Я хочу настоящего. Настоящего. Слово обожгло. Ведь «настоящее» для меня — это бесконечные расчёты, паутина магии, вес всех глаз, которые смотрят на меня, и всех жизней, за которые я отвечаю. Настоящее — это тяжело. — Настоящее — это не всегда больно, котёнок, — сказал я, забирая маску из её рук. Кожаная, потёртая на висках. — Иногда это просто… тихо. Я повертел её в пальцах, чувствуя подушечками швы, которые сам же когда-то зашивал. — Эту маску мне дал тот, кто научил меня не бояться тьмы. — Голос сорвался, будто против воли. — Он сказал: «Иногда, чтобы защитить то, что дорого, нужно самому стать невидимым». Я думал, он говорил о битвах. Теперь я понимаю — он говорил о любви. Она смотрела на меня, не моргая. Потом положила ладонь мне на грудь, прямо туда, куда только что попала. — А я уже вижу. Просто я смотрю на мир через тебя. И он всё равно того стоит. Что-то в груди сжалось — теплое, щемящее, незнакомое. Я наклонился и прижался лбом к её лбу, закрыв глаза. Её дыхание смешалось с моим. — Тогда позволь мне быть твоими глазами, когда темно. А ты — будь моим светом, когда я забуду, как это — видеть. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда сводила меня с ума, — и надела маску обратно. Но теперь уже на меня. Ткань скрыла мир, оставив только её запах, её тепло, звук её голоса: — А теперь попробуй меня поймать. И в темноте, которую я знал лучше, чем собственное отражение, я позволил себе проиграть. Потому что в её смехе, в её касаниях, в этой дурацкой игре было больше жизни, чем во всех моих победах. И впервые за долгое время я почувствовал: быть невидимым — не значит быть одиноким. Не если она рядом.