Белый плен

Лора. Убегать от Сатору бесполезно — он чувствует меня даже с закрытыми глазами. Я залезла на диван — он знал. Спрыгнула на пол — он почувствовал. Швырнула подушку в сторону и рванула в спальню — у самой двери его руки схватили меня сзади, обхватили талию, впились пальцами в кожу так, что останутся синяки. Но я не за синяки боюсь. Я боюсь того, как он читает мое тело, как азбуку. — Попалась, — прошептал он в ухо, губы коснулись раковины, и звук его голоса пробежал по позвоночнику холодным электричеством. Сердце забилось от страха и азарта так сильно, что я вскрикнула. — Господин злодей, отпустите меня, — попыталась я вырваться, но его хватка лишь усилилась, прижимая спину к его груди. Я чувствовала каждую мышцу, каждый изгиб его тела — и своё предательское возбуждение. — Точно, ты же любишь дарк-романы, — игриво произнёс Сатору, и в его голосе зазвучала та самая, знакомая нотка — смесь любопытства и вызова. — Нет, тебе кажется, — попыталась соврать я, но голос дрогнул. — Котёнок, тебе не скрыться от меня. Можешь бегать сколько хочешь, — прорычал он мне в шею, кусая кожу и тут же зализывая укус, будто запечатывая метку. — Я всегда найду. Даже в темноте. — М-м… нет… — вырвался стон, предательский, влажный. Он усмехнулся — низко, глубоко, — и его рука опустилась к моей промежности, ладонь легла на ткань шорт, жгла даже через неё. — Ты снова врёшь мне, — прошептал он, покусывая мочку уха так, будто играл с драгоценностью. — Твоя киска никогда не лжёт. Она вся мокрая от одной мысли, что я тебя догоню. — Ах… Его палец вошёл в меня резко, без предупреждения, заставляя стонать от нахлынувшего удовольствия и неожиданности. Другой рукой он массировал грудь, выписывая круги вокруг соска, целовал шею, оставляя влажные следы, стимулируя сразу со всех сторон, будто проводил многоуровневую атаку — и я была беззащитна перед каждой. — Говорила, что я гиперконтролирующий? Сейчас я докажу, что могу контролировать не только твой день, но и каждый твой вздох. — Нет… х-а… — попыталась я выдохнуть, но дыхание спёрло. — Нет? — усмехнулся он, и я почувствовала, как его палец внутри изогнулся, нажал на ту самую точку. — Но я уже это делаю, котёнок. Слышишь, как ты дышишь? Часто. Сбивчиво. Как будто бежишь. Но ты уже никуда не бежишь. Он начал толкать меня своим массивным телом к кровати, и я отступала, пятками упираясь в ковёр, пока не наконец не упёрлась в край матраса. Он наклонил меня вперёд, одной рукой придерживая за спину, другой стянул шорты с бельём — резко, почти грубо, — и опустился на колени позади. Воздух коснулся кожи, и я вздрогнула. — Твоя киска скучала по мне, — произнёс он, и его дыхание обожгло кожу, влажное, горячее, пахнущее им — мятой, кожей и чем-то металлическим, магическим. Он провёл языком по ней — один долгий, медленный путь от низа до верха, — и я вздрогнула всем телом. Затем снова — дразняще, едва касаясь, заставляя ждать. — Х-а… х-м… — Скажи это, — игриво приказал он, и в его голосе зазвучало то самое, сладкое как яд, терпение. — Скажи, что скучала. — Нет… — попыталась сопротивляться я, но это звучало как мольба. Он провёл языком по внутренней стороне бедра, медленно, будто вырисовывая узор, и кожа покрылась мурашками. И снова горячий язык скользнул по влажным складкам, задержался на секунду у входа, но не вошёл. — Ну же, котёнок, — жалобно простонал он, и в этом «жалобно» не было слабости — только игра, только вызов. — Я ведь знаю, что ты хочешь. Твоё тело кричит. — М-м… Сатору… — Да…? — он приподнял голову, и я почувствовала его взгляд на себе, даже не видя. — Нет… — выдохнула я, и он, прорычав — низко, по-звериному, — прильнул к киске, лишая сил сопротивляться, поглощая меня целиком. — А-ах! Его язык жадно вылизывал меня, губы впивались, словно это было самое вкусное блюдо, которое он хотел съесть до последней капли. Язык вошёл внутрь, глубже, чем палец, а пальцы принялись тереть клитор — нежно сначала, потом быстрее, настойчивее. — М-м… х-а… Он ускорился, движения стали быстрее, требовательнее. Ноги дрожали, силы таяли с каждым круговым движением его языка. Он схватил меня крепкими руками, не давая упасть, держа на весу, будто я была хрупкой и бесценной одновременно, делая круги внутри, а затем снова провёл языком от клитора до ануса, обжигая дыханием, оставляя за собой след влаги и огня. Сатору спустил штаны, не отрываясь от меня, я услышала звук молнии, шорох ткани, и он начал дрочить, постанывая между моих ног — низко, хрипло, будто разговаривал сам с собой. — Х-а… Лора… твоя киска… лучше любого вида в мире… Он делал несколько дел одновременно — лизал, тер, дрочил, — и я сжалась, чувствуя, как тело сдаётся под его напором, как сознание уплывает, оставляя только ощущения. — Я не могу… х-а… Сатору… — Кончай, котёнок… — простонал он в ответ, и в его голосе прозвучала не просьба, а приказ, от которого всё внутри сжалось и взорвалось одновременно. Я кончила, пока его язык играл с анусом, резко, волнообразно, и почувствовала, как его сперма брызнула на лодыжку — горячая, липкая, ещё одно доказательство его власти. Обессиленная, я рухнула на кровать лицом в матрас, пытаясь отдышаться. Он навис надо мной сзади, его тело прижалось к моей спине, горячее, потное, живое, и губы коснулись уха. — Я тебе всё ещё не отомстил за ту видеоконференцию, — прошептал он, и его слова, как иглы, впились в кожу. Сердце сжалось — не от страха, а от предвкушения. Потому что его месть — это всегда игра. Всегда вызов. — Ты меня не простил? — дрожащим голосом спросила я, хотя знала ответ. — Простить? — удивлённо произнёс он, и я услышала, как он усмехается. — Теперь я не могу носить очки. Каждый раз, когда надеваю, вспоминаю, что они побывали в твоей киске. Как и футляр. Они пахнут тобой. И я не могу сосредоточиться на цифрах. Только на тебе. Он тёрся членом о мою задницу, дразня, проводя головкой по коже, оставляя влажные следы. — Я куплю новые, — попыталась оправдаться я, но это прозвучало глупо. — Ну уж нет, — ответил он, и его рука скользнула между ног, начала водить головкой по киске, уже чувствительной, почти болезненно отзывчивой. — Ты испортила их. Теперь ты должна компенсировать. Я приподняла задницу, непроизвольно, и он засмеялся — тихо, счастливо. — Ну давай, попробуй поймать его. Поймай, если сможешь. — Ну, Сатору… — жалобно простонала я, чувствуя, как губы горят, а внутри всё сжимается в ожидании. — Что, котёнок? — игриво выпрашивал он мою мольбу, продолжая водить, дразня, не входя. — Скажи, чего ты хочешь. Скажи правильно. — Пожалуйста, войди… — Х-м… ещё, — дразнил он, замедляясь. — Недостаточно убедительно. — Сатору… войди в меня… пожалуйста… Его член оказался у входа, и я поддалась ему навстречу, выгнув спину, и наконец он начал заполнять меня — медленно, неумолимо, растягивая, заполняя до краёв. Горячий, пульсирующий, он был внутри, и я замерла, чувствуя каждый сантиметр. Я двигала бёдрами, пытаясь ускорить, но он нависал надо мной, обжигая спину стонами, но не двигаясь, держа паузу, наслаждаясь моментом. — Лора, твоя киска так сжимает меня… — стонал он на ухо, губы касались кожи, слова сливались с дыханием. — Мне даже видеть не нужно, чтобы знать, как ты выглядишь сейчас. Раскрытая. Влажная. Вся моя. — Я хочу тебя больше… ещё… — стонала я, уже не в силах двигаться, завися от его ритма. Он завёл мои руки за спину, скрестил запястья одной своей ладонью и посадил на кровать, приподняв. Я стояла на коленях, прогибаясь, а он начал двигаться — сначала медленно, глубоко, потом ускоряясь, вгоняя в меня свой член с такой силой, что я чуть не падала вперёд. — Ах… м-м… — Сатору… х-а… Шлёп. Его ладонь опустилась на мою задницу — не больно, но громко, отчётливо. — М-м… нет… — стонала я от неожиданности, сжимаясь внутри, и он застонал в ответ. — Ты так сжимаешься… будто пытаешься меня съесть… — простонал Сатору, и его голос дрогнул. Шлёп. — Ах… Шлёп. — Сатору… м-м… — Не стесняйся, стони громче… — он наклонился, губы коснулись плеча. — Я хочу слышать, как ты теряешь контроль. Только для меня. Шлёп. — Ах… ах… м-м… Он шлёпал меня, и я не могла остановить стоны — они вырывались сами, громче с каждым ударом. Его член доставал до самых чувствительных мест, и боль превращалась в удовольствие, смешивалась с ним, создавая новый, острый коктейль. Каждое движение было всё приятнее, глубже, невыносимее. Я кончила на последнем шлёпке, сильно сжав его член, и Сатору проскулил — высоко, — от смеси боли и наслаждения. — Твоя киска хочет оторвать мой член… м-м… чёрт… Я не могла ничего сказать, лишь глотала воздух, захлёбываясь удовольствием, а его сперма начала заполнять меня — горячая, обильная, ещё одно доказательство его потери контроля. Но в этой потере было что-то большее, чем просто секс. Это была капитуляция. Его. Моя. Наша. Он вышел, и я повернулась к нему лицом, падая на спину. Он всё ещё не снял маску — на его лице играла улыбка, широкая, довольная, и я знала: за тканью его глаза горят таким синим огнём, который видит всё. Он высунул язык, дразня, поводил им в воздухе, словно ребёнок, показывающий «ням-ням». Я хотела толкнуть его ногой, ущипнуть, но он схватил её, не позволив, пальцы обхватили лодыжку, прижали к кровати. — Мой котёнок недоволен проигрышем? — с ухмылкой спросил он, обнажив клыки, белые, острые. — Хочешь реванша? Я всегда готов. — Ты голубоглазый демон, — возмутилась я, но в голосе не было злости — только усталость и та же, странная нежность. Он снова показал язык и навис надо мной, блокируя свет лампы, становясь тенью, силуэтом с улыбкой. — Твой демон, — произнёс он и начал целовать — нежно сначала, потом глубже, влажнее, забирая воздух, оставляя вкус себя на губах. — А теперь сними эту футболку. Ты не заслужила её сегодня. За мгновение он стянул её с меня — одним движением, через голову, — а затем оказался полностью обнажённым, но маска осталась на нём. Чёрная ткань контрастировала с бледной кожей, скрывая половину лица, делая его ещё более загадочным, опасным. — Ты маску не снимешь? — спросила я, касаясь края ткани пальцами. Он улыбнулся — я почувствовала, как двигаются его щёки под материалом, — приподнял край, смотря на меня одним глазом, синим, сверкающим в полумраке, и на лице появилась ухмылка, видимая даже через ткань. — Тогда ты будешь лишена зрения, — произнёс он, и в его голосе зазвучала та самая, сладкая угроза, от которой по спине пробежали мурашки. Я отрицательно замотала головой, но он всё равно надел маску на меня — аккуратно, поправил, чтобы не давила. Мир исчез. Остались только звуки, запахи, ощущения. — Подожди меня, — игриво сказал он, и я услышала его шаги, удаляющиеся, потом звук открывающегося ящика, лязг металла. В комнате воцарилась тишина — густая, пугающая. Потом я почувствовала его взгляд на себе, даже не видя. Дыхание было тихим, едва уловимым, но я знала, что он близко. Он провёл чем-то холодным по груди — лезвием? кончиком ножа? — и у меня перехватило дыхание, сердце заколотилось. — Что это… — простонала я, и голос прозвучал хрипло, чужим. — То же, что и в той книжке, — спокойно ответил он, и его голос был прямо надо мной. — Ты же читала. Ты же представляла. Холодный металл скользнул ниже, к животу, к пупку, затем остановился у лобка. — Нож? — вздрогнув, спросила я, и тело напряглось, готовое к боли. — Правильно, — усмехнулся он, и я услышала, как он поворачивает лезвие в руке. — Но смотри не дёргайся, котёнок, а то поранишься. Я не хочу, чтобы у тебя были шрамы. Кроме моих. У меня перехватило дыхание. Пальцы впились в простыню, а холодный металл скользнул по внутренней стороне бёдер, оставляя за собой ледяные дорожки. Он убрал нож — стало и страшно, и интересно, и невыносимо ждать. Но Сатору не двигался, выдерживал паузу, играл с моим страхом. Потом я почувствовала холодное у самой киски, коснувшееся кожи рядом со входом, и сжалась от испуга, инстинктивно пытаясь закрыться. — Не бойся, котёнок, это рукоятка, — произнёс он, и его голос был мягким, почти успокаивающим. Металлическая рукоятка скользнула, коснулась складок, и он ввёл её внутрь — всего на пару сантиметров, аккуратно, но неумолимо. — Сатору… — Что такое? Тебе же нравится такое, — сказал он, и по телу пробежали мурашки — от страха, от возбуждения, от осознания, что он прав. — Даже кожа говорит мне правду, хотя твой язык лжёт. — Он прошептал это, ускоряя движение рукоятки, вкручивая её, играя с глубиной. — Ты вся горишь. И вся моя. — Нет… ты… поранишься… — выдохнула я, и это была глупая забота, но я не могла иначе. — Я? — удивлённо и с улыбкой спросил он. — Ты боишься за меня? — Он засмеялся низко, почти хрипло, и звук этого смеха заставил меня сжаться внутри вокруг холодного металла. — Лучше кончай быстрее. Пока я ещё держу себя в руках. Я сжалась, чувствуя, как волна накрывает — странная, острая, смешанная с холодом металла внутри и жаром его тела рядом. Он набирал темп, и мои стоны стали громче, прерывистее. Мой голос выдавал меня, а он наслаждался каждым звуком, каждым вздрагиванием. Стоило мне кончить, содрогаясь, как он вытащил нож и положил на тумбочку — я услышала глухой стук металла о дерево. Потом он поднял мои ноги, прижал к груди, начал облизывать пальцы ног, медленно, чувственно, а сам медленно вошёл в ещё чувствительную, сжатую киску. — Ах… я только кончила… — Моё наказание ещё не закончилось, — произнёс он, и его голос звучал твёрдо, без намёка на шутку. — Ты думала, я забуду? Он ускорился, не отпуская моих ног, нагнулся ко мне, складывая пополам, и его тело прижалось ко мне всей тяжестью. — Ты такая узкая, пока твои ноги, между нами, — простонал он, не останавливаясь, входя глубже с каждым толчком. — Будто пытаешься меня задушить изнутри. — Ах… больно… ногам… — выдохнула я, чувствуя, как мышцы тянутся, как суставы ноют. — Это хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Боль напоминает, что ты жива. Что я жив. Что мы здесь, вместе. Он ускорился, двигаясь, словно обезумев, вдалбливаясь в меня, и я кончила снова — быстро, неожиданно, и он — со мной, проскуливая мне в шею, впиваясь зубами в плечо. Потом он поднял меня на руки, прижал к стене, продолжая входить, оставляя засосы на теле, метки, которые будут напоминать. Я ничего не видела, только чувствовала — его руки, его дыхание, его член внутри, его зубы на коже. Все остальные четыре чувства обострились до предела. Комната пропахла нами — сексом, потом, его духами, моим шампунем. Стало безумно жарко, липко. Наши тела прилипли друг к другу, слились. Снова оргазм — тихий, глубокий, выматывающий. Я вцепилась зубами в его плечо, почувствовала вкус крови — своей? его? — и он застонал, кончил в меня, дрожа всем телом. — Котёнок, мне нравится… — прошептал он, и его голос был хриплым, сломанным. — Я даже не сдержался… ты меня разваливаешь по кускам… Я сняла маску — резким движением, — и мир вернулся, расплывчатый, яркий. Я увидела его лицо — красное от возбуждения, волосы прилипли ко лбу, губы приоткрыты, глаза — такие синие, такие пошлые, такие… беззащитные. А улыбка — широкая, довольная — словно говорила: «Ты в моей ловушке. И я в твоей. И нам обоим это нравится». — Плевать, — выдохнула я, улыбаясь в ответ, чувствуя, как губы дрожат. — Я готова быть твоей во всех смыслах этого слова. Даже если это значит — быть твоей игрушкой, твоей жертвой, твоей… сумасшедшей кошкой. — Слово — не воробей… — сказал он, и его глаза сузились, став похожими на щели в скале, сквозь которые виден лишь холодный, неумолимый океан. — Вылетит — не поймаешь. Ты знаешь, что говоришь, Лора? «Быть моей» — это не просто позволять мне трахать тебя в стену, пока у тебя ноги не отказывают. Это значит, что ты отдаёшь мне право видеть тебя насквозь. Даже ту часть, которая сама от себя шарахается. Особенно — её. Он не поцеловал меня снова. Он прижал лоб ко моему — жёстко, почти больно — и заставил смотреть в себя. Его зрачки расширились, поглощая синеву, становясь почти чёрными. В них отражалось моё лицо — раскрасневшееся, заплаканное. Такую меня никто не видел. Такую я сама не видела. — Я и так тебе её отдала, — прошептала я, и голос сорвался. — Ты же её нашёл. Ты в неё ножом тыкал. Он хрипло рассмеялся, и смех его был похож на звук рвущейся ткани. — Видел, — кивнул он, и его большой палец провёл по линии моей челюсти. — Но это был только прихожая. А за ней — целые комнаты. Тёмные. Пыльные. Запертые. — Он наклонился так близко, что наши носы почти соприкоснулись. Его дыхание пахло мной. — Я хочу ключи от всех. Хочу вымести там каждый угол. Хочу знать каждую трещинку на стенах твоей души. И оставить в каждой — свой след. — Ты теперь моя птичка в клетке, Лора. И клетка — это я. — Ты сам в ней, — выдохнула я прямо в его рот, пальцы впиваясь в волосы. — Ты сам запер себя со мной. Кто здесь пленник, Сатору? Он зарычал — низко, по-звериному — и перевернул меня, прижав к кровати спиной к себе. Его тело, горячее и тяжёлое, накрыло, как лавина. — Мы оба, — прошипел он в ухо, входя глубоко и резко, от чего у меня вырвался сдавленный крик. — Мы оба в ловушке друг друга. И знаешь что? Мне это нравится. Мне нравится, что даже вырваться не хочется. Я не сопротивлялась. Сопротивляться было бы глупо — и бессмысленно. Он накрыл меня собой, как вторым одеялом — тяжёлым, влажным, пахнущим грехом и солью. Его кожа прилипла к моей, и между нами не осталось воздуха, только жар и тонкая плёнка пота. — Видишь? — прошептал он в самое ухо, и его губы коснулись хряща. — Ты уже не дёргаешься. Ты приняла. Это и есть «моя». Не тогда, когда кричишь «нет», а когда молчишь «да» всем своим телом, даже если мозг в панике. Он вошёл снова — медленно, без прелюдий, заполняя ту пустоту, что сама же и образовалась после прошлого раза. Это не было больно. Это было… окончательно. Как последний щелчок замка. Я издала звук — не стон, а нечто среднее между вздохом и рыданием, — и он в ответ прошептал: — Тише. Всё уже решено. Я не могла пошевелиться. Его руки сомкнулись на моей талии, его грудь прилипла к спине. Он двигался с методичной, почти маниакальной точностью, ударяя в одну и ту же точку снова и снова, пока страх не начал смешиваться с вожделением в один густой, опьяняющий коктейль. — Остановись… — сорвалось с губ, но это было ложью, и он это знал. — Никогда, — его голос звучал как обет. — Ты думала, это игра? Это — посвящение. Каждый раз, когда я в тебе, ты становишься больше моей. А я — больше твоим. Он чувствовал это. Чувствовал, как во мне что-то ломается и тут же собирается заново — уже по-другому, уже с его отпечатком. Его движения стали чуть резче, дыхание — прерывистее. — Ты… — он не договорил, просто вжался лицом мне в шею, и я почувствовала, как дрожат его губы. — Ты меня… разоружаешь, чёрт тебя побери… Это была не жалоба. Это было признание. Самое сокровенное, какое он мог сделать. Годжо Сатору, непобедимый, признавался в уязвимости. И делал это, не переставая трахать меня с такой силой, что кровать скрипела в такт нашим стонам. Волна нарастала где-то глубоко внизу живота — не резкая, как раньше, а тяжёлая, медленная, неумолимая. Она поднималась, заполняя всё тело теплом, а потом выплеснулась наружу тихим, долгим стоном. Я не кончила в привычном смысле. Я растворилась. Перестала быть границей между «мной» и «им». На секунду мы стали одним целым — одним пульсирующим, потеющим, живым существом. Он почувствовал это раньше, чем я. Его тело напряглось до предела, и он закричал — негромко, сдавленно, как будто больно. А потом обрушился на меня всем весом, выжатый, опустошённый, настоящий. Сатору не отпускал. Перевернул, усадил к себе на колени, и его сильные руки взяли мои бёдра, начали двигать ими, как игрушкой, задавая жёсткий, безжалостный ритм. Его пальцы терли клитор, точными, выверенными движениями, а я сжималась внутри, пыталась вырваться из этого сумасшедшего плена, инстинктивно сопротивляясь тому наслаждению, что сводило с ума. Но он был сильнее. Физически, морально, энергетически. Он вновь довёл меня до оргазма, и в пике, содрогаясь, я почувствовала, как его сперма горячим потоком заливает меня до самых краёв, смешиваясь с моими собственными соками. Я за мгновение оказалась сверху — и теперь его руки лежали на моих бёдрах, направляя. «Двигайся, — просил он хрипло, — в своём ритме». Но всё, на что у меня хватало сил, — это делать медленную, размашистую волну бёдрами, чувствуя, как он внутри меня меняет форму, заполняя каждую складку. Я сводила его с ума — видела это по напряжённым мышцам его живота, по тому, как он запрокинул голову, обнажив горло, по низким, сдавленным стонам, вырывавшимся из его груди.