Белый плен

Кейтлин. Сегодня — свадьба Розалин. Мы с Алексом пришли одними из первых. На мне — изумрудное платье, оттеняющее рыжину волос и зелёные глаза. Алекс — в классическом смокинге, который, как он ворчал, «жмёт под мышками». Но сейчас он сиял. Церемонию устроили в ботаническом саду — под высоким стеклянным куполом, среди орхидей и белых магнолий. Воздух был тёплым, влажным, пахнущим землёй и цветами. И вот она появилась. Розалин. В платье из тяжёлого белого атласа, которое лежало мягкими складками, словно лепестки. Фата, закреплённая в её собранных волосах, струилась лёгким дымчатым шлейфом. Она шла медленно, держась за руку отца, и в её походке не было привычной железной уверенности. Была лишь… торжественная хрупкость. Я видела, как у Алекса дрогнула челюсть — он тоже не ожидал, что наша «железная леди» может выглядеть так, будто её выдули из хрусталя. У алтаря, под аркой из живых белых роз, Нанами буквально переминался с ноги на ногу. Его пальцы сжимали и разжимались, он сглатывал, его взгляд метался по проходу. Но когда зазвучала музыка и появилась она — он замер. Всё в нём замерло. Казалось, он перестал дышать. И только слёзы, которые он отчаянно сдерживал, блестели на ресницах, выдавая буря внутри. Когда священник заговорил, Нанами не сводил глаз с Розалин. Он держал её руки в своих, и его большие пальцы нервно, почти незаметно водили по её костяшкам. И вот настал момент их клятв. Не стандартных, а их собственных, как мы и предполагали. Розалин подняла на него взгляд. В её глазах не было привычной стальной поволоки. Была лишь абсолютная, обнажённая ясность. — Ты отдал мне ключи от всех своих замков, — её голос прозвучал тихо, но так чётко, что слышно было в самом дальнем углу. — Обещаю никогда не использовать их, чтобы запереть тебя. Только чтобы открыть для тебя всё, что у меня есть. Нанами вздохнул. Глубоко, с дрожью. И ответил, и в его голосе вдруг не было ни капли прежней неуверенности. Только твёрдое, выстраданное знание: — Ты — единственный человек, перед кем я не боюсь быть беззащитным. Моя сила теперь — твоя. Моя слабость — тоже. Я твой. Их поцелуй был нежным, почти нерешительным, как будто они оба боялись поверить, что это наяву. А потом зал взорвался аплодисментами, и я почувствовала, как Алекс сжимает мою руку. Я украдкой вытерла слезу. В ресторане царила совсем иная атмосфера — тёплая, шумная, наполненная смехом и звоном бокалов. И здесь было на кого посмотреть. Годжо Сатору стоял у бара. Он не пил, просто вращал в пальцах бокал с водой, его взгляд методично сканировал зал. Он выглядел так, будто лично отвечал за безопасность мероприятия, а не был гостем. Нанами признался мне на кухне, что Сатору действительно вклинился в процесс организации — не командовал, но «делился опытом» с таким напором, что свадебный координатор в итоге просто делал, как он говорил. Лора в платье цвета морской волны о чем-то оживлённо говорила с Софией, женой Оливера. А в паре метров от них, прислонившись к колонне, стоял брюнет. Он смотрел на Лору с тихой, спокойной грустью. Как будто прощался с чем-то важным, но уже принял это. Первый танец. Музыка зазвучала — что-то современное, медленное и щемяще-красивое. И Розалин... растворилась. Всё её напряжение, вся её броня испарились. Она отдалась движению, её тело стало мягким, текучим, словно её действительно вёл лёгкий ветер. А Нанами… Нанами парил. Он вёл её с такой бережной уверенностью, с таким обожанием во взгляде, что у многих в зале снова навернулись слёзы. А потом она просто прижалась щекой к его груди, закрыла глаза, и он обнял её, спрятав лицо в её волосах. Это был не танец. Это был разговор. Им не нужны были слова. — Прямо ностальгия, — прошептал мне на ухо Алекс, и его губы коснулись моей щеки. — И правда, — ответила я, прижимаясь к нему, благодарная за наше «сейчас». А потом был бросок букета. Лора, кажется, даже не целенаправленно ловила — она просто стояла, и букет сам упал ей в руки. Она замерла, уставившись на белые розы, а потом её взгляд инстинктивно метнулся к Годжо. И я увидела это. Сначала — мгновенная паника в его синих глазах, вспышка чистейшего, животного страха («А что, если она не захочет?»). А потом, когда он увидел не отвращение, а лишь лёгкую растерянность на её лице — его лицо озарила такая яркая, почти мальчишеская улыбка облегчения и надежды, что даже Сугуру фыркнул, отводя взгляд. Годжо стал счастливее, чем сама Лора. Мы с Алексом переглянулись и не смогли сдержать улыбок.