Белый плен

Годжо Сатору. Сегодня, перед оглашением приговора, я встретился с Рёменом Сукуной. Он явился со своим адвокатом, весь из себя раздражённый и надутый. — Зачем позвал? — бросил он, даже не поздоровавшись. — Заключить сделку, — ответил я, не меняя тона. — Сделку? — он фыркнул, и в его смехе прозвучало презрение. — О чём тут, к чёрту, договариваться?! — О той, что не даст тебе сесть в камеру, пока твой ребёнок не научится ходить и говорить, — спокойно парировал я. Сукуна резко замолчал. Его плечи напряглись, спина выпрямилась. — Да, я в курсе насчёт Дженнифер, — я позволил себе лёгкую, холодную улыбку. — Поздравляю. Будешь папой. — И что ты хочешь? — его голос прозвучал тише, но в нём зашипела та же ярость. — Ты получишь свои 15 лет. Но первые пять — условно. Из милости к будущему отцу. — Но… — Но по истечении этих пяти лет, — я перебил его, протягивая документ через стол, — ты отправишься в камеру досиживать оставшуюся декаду. Чистая арифметика. — А мой бизнес? — выдохнул он, уже глядя на бумагу, а не на меня. — Счета будут заморожены. Но на жизнь ребёнку и его матери хватит. Я уверен, у тебя есть карманные счета, плюс кое-что ты уже успел переписать на нерождённого наследника. — Я откинулся на спинку кресла. — Я всё проверил. — Всё просчитал, да? — усмехнулся он уже беззвучно, листая страницы. — Я всегда славился умом, — ответил я без тени ложной скромности. Он прочитал. Помолчал. И подписал. Позже суд вынес приговор: 15 лет лишения свободы. Смягчив наказание ввиду смягчающих обстоятельств — будущее отцовство. Наш частный договор судья учёл формально, как «желание сторон достичь компромисса». — Не слишком ли просто всё вышло? — спросил Нанами, когда мы уже сидели в машине. Я завёл двигатель, глядя в лобовое стекло на уезжающий чёрный внедорожник Сукуны. — Пусть скажет спасибо Дженнифер. Она умоляла меня, стоя на коленях. И… — я сделал паузу, — у её ребёнка теперь есть шанс не вырасти, зная отца только через стекло тюремной комнаты свиданий. Иногда месть — это не забрать всё, а оставить ровно столько, чтобы было больно каждый день. Он будет пять лет жить с мыслью, что это отсрочка. А потом — прощай. Это хуже, чем просто тюрьма. Нанами промолчал. Он всё понял. Иногда самый изощрённый расчёт выглядит как милость.