Неоплаченные долги

Боль была тупой и всеобъемлющей. Она пульсировала в руке, где Беллатриса оставила ей прощальный «сувенир», ныла в сведённых судорогой мышцах рук, скрученных за спину, жгла рваные раны на ногах от осколков хрустальной люстры. Но хуже боли был страх. Ледяной, парализующий, впивающийся когтями в самое нутро. Страх за Гарри и Рона, уносимых Добби в кромешную тьму. Страх, что это конец. И потом — резкая, выворачивающая наизнанку пустота. Давление, сжимающее все клетки тела. Гермиона едва успела понять, что это Аппарация, как её вырвало из спирали кошмара и швырнуло на твёрдую, холодную поверхность. Она рухнула на колени, давясь кашлем, в глазах плыли зелёные круги. Воздух, который она вдохнула, был другим. Не сладковато-гнилостным, как в подвале Малфоев, не пыльным, как в палатке во время скитаний. Он был… нейтральным. Сухим. Пах старым деревом, пылью, сушёными травами и чем-то ещё — металлическим, холодным, как клинок. Жесткая хватка на её руке разжалась. Гермиона рванулась прочь, отползла по неровным половицам, ударившись спиной о что-то твёрдое — ножку стола или сундука. Она вскинула голову, инстинктивно занося руку, чтобы схватиться за палочку, которой не было. Её отняли. Ещё в поместье. Перед ней, выпрямляясь из неловкой позы после побочного эффекта неверной Аппарации, стоял он. Северус Снейп. Его чёрные одежды были в беспорядке, на мантии у локтя зиял свежий разрез, из которого сочилась тёмная влага. Лицо, всегда бледное, сейчас отливало мертвенной синевой под глазами, губы были плотно сжаты. Но не это заставило её сердце бешено заколотиться. А его глаза. Они метались по тёмному пространству комнаты, выверяя каждый угол, каждую тень, и в них не было ничего знакомого — ни злорадства, ни холодного презрения профессора. Была лихорадочная, хищная настороженность загнанного зверя. И усталость. Такая глубокая, что, казалось, она выела его изнутри. — Вы… вы… — голос её сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Что он сделал? Похитил её? Зачем? Чтобы преподнести в подарок Темному Лорду? Чтобы выпытать то, чего не смогла Беллатриса? Его взгляд наконец остановился на ней. Он прищурился. — Вы в безопасности, — произнёс он, и его голос звучал глухо, без интонаций, как скрип несмазанной двери. — Пока что. Если перестанете орать. Она и не кричала. Она не могла издать ни звука. Но он, казалось, слышал гул её паники. Без лишних слов он повернулся и сделал несколько шагов вглубь помещения. Гермиона, цепенея от ужаса, позволила глазам скользнуть по обстановке. Они находились в крошечной прихожей. Стены были сложены из грубого, тёмного камня, без всяких украшений. Одна узкая, похожая на бойницу щель под потолком пропускала скупые лучи заходящего солнца, в которых плясала пыль. На полу — потёртый, когда-то тёмный, теперь седой от времени коврик. Две двери: одна, тяжёлая дубовая, явно вела наружу, другая — в соседнюю комнату. Весь дом, вернее, то, что она успела увидеть, дышало аскетичным, почти монашеским пренебрежением к комфорту. Логово, — пронеслось в её голове. Настоящее его логово. Не кабинет в Хогвартсе, полный ученических ненависти и страха. А это. Где он настоящий. — Почему? — выдохнула она наконец, заставляя свои онемевшие губы двигаться. — Где мы? Где Гарри? Рон? — Где-то далеко от вас, — ответил он, не оборачиваясь, изучая что-то за окном-щелью. — И, будем надеяться, живы. Пока их поиски сосредоточены в другом месте. — Ты… ты убил Дамблдора, — это не было вопросом. Это был обвинительный акт, выстрел в тишину. Он замер. Плечи под чёрной тканью напряглись. Потом медленно обернулся. В его глазах не было ни злобы, ни раскаяния. Пустота. — Восхитительная наблюдательность, мисс Грейнджер. Как и всегда. Теперь у вас есть выбор: оставаться здесь, в относительной безопасности, или отправиться на поиски ваших друзей с тем же блестящим успехом, с каким вас поймали Малфои. — Он указал длинным, костлявым пальцем на лестницу в углу, ведущую наверх. — Ваша комната наверху. Вторые двери слева. Там есть всё необходимое. Я советую вам не пытаться покидать дом. Заклинания охраны… неприятны. А я не всегда буду рядом, чтобы отменить их. Он не стал ждать ответа. Сделав несколько шагов к другой двери, он скрылся за ней, оставив её одну в холодной, давящей тишине. Её комната оказалась таким же каменным мешком, как и всё остальное. Небольшое пространство с узкой кроватью, покрытой грубым, но чистым одеялом, простым деревянным столиком и стулом. На столе стоял глиняный кувшин с водой и кружка. Но что заставило её сердце на секунду замерь — аккуратная стопка сложенной одежды на табурете у кровати. Простая серая туника из мягкой шерсти, тёмные брюки, тёплые носки. Ничего лишнего. Никаких намёков. Просто… предусмотрительность. От того, кто, по её мнению, хотел её смерти. Этот жест был страшнее любой угрозы. Он сбивал с толку, ломал все шаблоны. Душ, оказавшийся за соседней дверью, был крошечным, с ржавыми трубами, но вода была горячей. Она стояла под почти кипящими струями, пока кожа не покраснела, смывая с себя не только грязь и кровь, но и призрачные прикосновения Беллатрисы, и запах страха. Свои джинсы, изодранные в клочья, она скомкала и засунула под кровать, как свидетельство кошмара, от которого сбежала. Надев чужую, простую одежду, она почувствовала себя одновременно уязвимой и странно защищённой. Дни слились в мучительную, тягучую агонию ожидания. Дом был нем, как могила. Она изучала его, как заключённый изучает камеру. Кухня внизу — крошечная, с печью, которая, казалось, не топилась годами. На столе появлялась еда — хлеб, сыр, яблоки, кувшин молока — словно по волшебству, пока она спала. Никаких следов его присутствия, кроме этих даров. Она пробовала окна — они не открывались, а прикосновение к раме отдавалось в пальцах ледяным ожогом охранного заклятья. Дверь на улицу не поддавалась, словно была высечена из единой скалы. И была ещё одна дверь. На первом этаже, рядом с кухней. Она отличалась от других — более массивная, из тёмного, почти чёрного дуба, с тяжёлой железной скобой вместо ручки. И она не была заперта магией. Гермиона обнаружила это на третий день, случайно задев скобу плечом. Дверь слегка подалась. Её сердце упало в пятки. Он не запер её. Не счёл нужным. Он так уверен в своей власти? Или так презирает меня, что даже не ожидает такой наглости? Искушение становилось невыносимым. Отчаяние и жажда правды грызли её изнутри сильнее голода. Что, если там ответ? Что, если там ключ к его истинным мотивам? Или ловушка? На пятый день, когда тишина стала звонкой в ушах, а мысли о друзьях превратились в навязчивую, больную мелодию, она сдалась. Она нашла в кухонном ящике старую, ржавую заколку для волос — забытый, ненужный хлам. Её магловские навыки, смешанные с отчаянием, сработали. Скоба с глухим щелчком поддалась. Сердце бешено колотилось, когда она толкнула тяжёлую дверь. Его комната. Ещё более аскетичная, если это было возможно. Узкая кровать без изголовья, застеленная чёрным. Грубый столик, на нём — чернильница, перо, стопка исписанных мелким, яростным почерком листов. Книги. Много книг, сложенных в аккуратные башни на полу. Воздух пах пылью, чернилами и… полынью. И ещё чем-то — напряжённой, сдерживаемой энергией. Её взгляд упал на полку, встроенную в каменную стену в самом дальнем углу. Там, в тени, стояли не книги. Ряд хрустальных колб, мерцающих призрачным, серебристым светом. Как живые. А под полкой, на небольшом каменном выступе, лежала неглубокая чаша из тёмного, отполированного камня с причудливыми рунами по краю. Омут памяти. Гермиона замерла на пороге. Вторгаться в чужие мысли… это было самое страшное нарушение. Неприемлемое. Грязное. Но разве то, что он сделал, не было хуже? Убийство. Предательство. А если… а если не предательство? Что, если там правда, за которой она готова была умереть в подвале у Малфоев? Она переступила порог. Подошла к полке. Её пальцы дрожали. Она обвела взглядом колбы. Одна, чуть более мутная, с трещинкой у горлышка, казалась старше других. Она взяла её. Хрусталь был ледяным. Она повернулась к Омуту, её отражение в тёмной поверхности исказилось, стало чужим. Ради Гарри. Ради Дамблдора. Ради себя. Я должна знать. Она опрокинула колбу. Серебристая субстанция, не жидкая и не густая, излилась в чашу, закрутилась вихрем. Она наклонилась… И погрузилась. Не цельное воспоминание. Обрывки. Вспышки. Кабинет Дамблдора, но не тот, светлый, а какой-то другой, тёмный… Дамблдор сидит, но не величественный, а сгорбленный, лицо его серо, рука, чёрная, обезображенная, лежит на столе неподвижным когтистым клубком. Его голос, тихий, но пронзительно ясный в хаосе памяти: «…не должен знать, что это я попросил… что это был план…» Голос Снейпа, молодой, отчаянный: «Я не смогу!» «Ты должен. Только так… только тогда он поверит… поверит полностью… Северус… Пожалуйста…» И другой обрывок. Крыша башни. Вспышки зелёного света. Дамблдор, стоящий на парапете, беспомощный, но… смотрящий прямо на Снейпа. Не с мольбой жертвы. С мольбой соратника. И его губы, беззвучно формирующие одно слово, одно последнее, ужасное указание: «…Пожалуйста…» Гермиона отпрянула от чаши, как от раскалённого железа. Воздух вырвался из её лёгких со стоном. Мир перевернулся, затрещал по швам. Не убийца. Исполнитель. Палач по просьбе жертвы. План. Долг. Предательство, которое было высшей формой верности. Её руки тряслись так, что она едва не уронила колбу, пытаясь вернуть её на место. В ушах звенело. Правда, которой она так жаждала, оказалась тяжелее, острее, страшнее любой лжи. И в этот момент, сквозь гул в ушах, она услышала это. ХЛОПОК. Громкий, резкий, разрывающий тишину дома. Аппарация. Прямо за пределами двери. Ужас, ледяной и мгновенный, сковал её. Шаги. Быстрые, тяжёлые, злые. Они гулко отдавались по каменному полу нижнего этажа, достигли лестницы. Поднимались. Она замерла, превратившись в статую ужаса с хрустальной колбой в руках. Дверь в комнату была распахнута. Спрятаться было некуда. Дверь в спальню с грохотом отлетела, ударившись о стену. Он стоял на пороге. Его плащ был в снегу и грязи, волосы растрёпаны ветром. Но не это было страшно. Его лицо. Оно было не маской. Это было олицетворение ярости. Ярости, которая не кричит, а вымораживает всё на своём пути. Он увидел её. В центре его комнаты. С его памятью в её дрожащих руках. С его самой сокровенной, самой мучительной тайной, украденной и осквернённой её любопытствующим взглядом. Он не издал ни звука. Он просто двинулся. С такой неестественной, звериной скоростью, что она даже не успела моргнуть. Его рука — не для заклинания, а для расправы — взметнулась и впилась ей в горло. Не чтобы задушить. Чтобы пригвоздить. Спина Гермионы с оглушительной силой ударилась о грубую каменную кладку стены. Воздух вырвался из лёгких со звонким хрипом. В глазах помутнело от боли и шока. Его лицо было в сантиметрах от её. Глаза — чёрные бездны, в которых бушевал ад. Его пальцы, железные обручи, сжимали её шею, не перекрывая дыхание полностью, но делая каждый вздох мучительным, каждое биение сердца — отдающимся в зажатом горле. Он дышал тяжело, горячее, свистящее дыхание обжигало её кожу. Губы были оттянуты, обнажая сжатые зубы, но не в усмешке. В беззвучном рычании. В его взгляде была не просто ярость за нарушенное доверие. Была боль. Дикая, нечеловеческая, глубокая как пропасть боль от того, что в него самого, в самую раненую, спрятанную часть, вломились, осквернили, выставили на свет то, что должно было умереть в темноте. Он не говорил. Он просто смотрел, и в этом молчании было страшнее любой угрозы. А потом голос, низкий, хриплый, как скрежет камней на дне пропасти, вырвался наружу: — Ты… осмелилась… Больше слов не последовало. Было только давление его пальцев на её горло, свист его дыхания и густая, всепоглощающая тишина, нависшая между ними. Тишина перед бурей, которая вот-вот должна была обрушиться и снести всё на своём пути. Его пальцы были не петлёй, а тисками из стали и льда. Каждое биение её сердца отдавалось в сдавленном горле болезненным, глухим стуком. В глазах плавали тёмные пятна, но она видела его — размытый силуэт, впившийся в неё взглядом, в котором бушевала чёрная буря. — Изви… — она попыталась сглотнуть, и движение принесло острую боль. Голос сорвался в хриплый шёпот. — Извините… я не хотела… — Ложь, — его голос прозвучал прямо у её уха, низко, безжалостно. — Вы именно этого и хотели. Правды. Самой грязной, самой неприглядной. И теперь вы её получили. Довольны, мисс Грейнджер? Утолили своё ненасытное любопытство? Он придвинулся ближе, и его дыхание, пахнущее полынью и холодом зимнего леса, обожгло её щёку. — Вы… вы на нашей стороне, — выдавила она, цепляясь за эту новую, хрупкую истину, как за спасательный круг. — Вы ничего мне не сделаете. Мгновенная перемена была пугающей. Железная хватка на её шее не ослабла, но на его лице, искажённом яростью, появилось нечто другое. Уголок тонкого рта дёрнулся, приподнялся, превратившись в кривую, ехидную усмешку. В его глазах, однако, не было ни капли веселья. Только ледяное, опасное презрение. — Вы так уверены в этом? — прошипел он, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Да, я вас не убью. Убийство слишком… окончательно. И я вас не буду пытать. Крики раздражают, а шрамы — вопросы. Он замолчал, и в этой паузе повисла леденящая мысль. Она взбесила его. Дважды. Сначала эти проклятые сигнальные чары, вшитые в порог его комнаты, заставили его бросить всё — рискованные переговоры с призрачными союзниками, — и мчаться сюда, в свою берлогу, с сердцем, готовым вырваться из груди от ярости и страха разоблачения. А теперь она стоит тут, вся в синяках от его рук, и заявляет с видом оракула, что он, Северус Снейп, Пожиратель Смерти и убийца Дамблдора, ничего ей не сделает? Из-за какой-то сентиментальной чепухи о «сторонах»? Она всё ещё видела в нём профессора. Строгого, злого, но в рамках школьных правил. Она не понимала, с кем имеет дело. Не понимала, что за стенами Хогвартса он — нечто иное. И её наивная уверенность была самым тяжким оскорблением. Идея пришла ему в голову мгновенно, мерзкая, отвратительная и потому — идеальная. Он никогда не смотрел на своих студенток так. Даже на тех, кто заигрывал. Они были детьми, шумными, надоедливыми существами. Она, Грейнджер, со своей вечно поднятой рукой и испепеляющим взглядом, была наихудшей из них. Совершеннолетняя? Формальность. Для него она навсегда оставалась назойливой девочонкой. Но именно это и делало план гениальным. Унизить её самым базовым, самым пугающим для умной, гордой девушки способом. Не оставить физических следов. Оставить следы психические. Сломать не тело, а иллюзию контроля и безопасности. Его губы искривились в самой мерзкой, самой неприкрыто-грязной ухмылке, на какую он только был способен. Он впился в её глаза, жадно выискивая первые признаки понимания, паники. Свободная рука, не та, что держала её у стены, двинулась вниз. Не быстро. Медленно, давая ей осознать траекторию, насладиться её ужасом. Его пальцы, холодные и сухие от зимнего ветра и нервного напряжения, коснулись её голой коленки, обнажённой под коротким подолом простой туники. Кожа под его подушечками была неожиданно... гладкой. И тёплой. Слишком тёплой для этого леденящего дома и её перекошенного от страха лица. Она была мягкой, как бархат, но под ней чувствовалась упругая, живая плоть, напряжённая, как тетива лука. Это была не кожа врага, не поверхность объекта. Это была просто кожа. Молодая, женская, с лёгким, едва заметным ароматом мыла (его же, оставленного в душе) и чего-то своего, сугубо гермионовского — стрессового пота, страха и неистребимой чистоты. Это осознание на миг выбило его из колеи жестокой театральности. Его взгляд, вместо того чтобы буравить её глаза, самопроизвольно скользнул вниз, к месту контакта, будто проверяя реальность ощущений. В голове Гермионы мысли неслись вихрем, хаотичные и обрывочные: «Колено. Он трогает колено. Это же просто колено. Анатомический сустав. Почему от этого так холодно внутри? Почему весь мир сузился до этого пятна? Это проверка. Он проверяет мою реакцию. Как в лаборатории — добавляет реагент и наблюдает. Не дай ему увидеть... Не...» Но её тело, преданное разумом, уже цепенело от предчувствия, каждая клеточка натягивалась, мурашки бежали впереди его медленно ползущих пальцев, выдавая животный ужас ещё до того, как он успел что-либо сделать. — Вы не посмеете... — выдохнула она. Голос, обычно такой чёткий и звонкий, звучал тонко, хрупко, как будто из другого конца длинного туннеля. Это был не протест, а мольба, обращённая не к нему, а к самой реальности, чтобы та вернулась в нормальное, чёрно-белое русло, где профессора Снейпы не трогали учениц за колени. — Уже посмел, — отрезал он. Голос звучал фальшиво-сладостно, натянуто, как плохо сыгранная роль. Он заставил пальцы сдвинуться с места, преодолевая странное оцепенение. Его взгляд снова впился в её лицо, жадно выискивая трещины. Он видел, как дрожат её ресницы, как побледнели губы, как зрачки расширились, поглощая весь ужас. «Страх. Чистый, неразбавленный страх. Хорошо», — пронеслось где-то на задворках сознания. Но под этим страхом он, мастер лжи и скрытых мотивов, уловил нечто иное — яростный, неугасимый огонь анализа в её глазах. Даже сейчас, даже здесь, её проклятый ум работал, пытаясь понять, разгадать, систематизировать. Эта мысль злила его ещё больше. Его рука поползла вверх по её ноге. Медленно, с нарочитой, почти ласковой плавностью, контрастирующей с ледяной пустотой его лица. Подол грубой шерстяной туники задирался, послушно скользя под его ладонью, обнажая тонкое, изящное бедро. Здесь кожа была ещё нежнее, почти сияющей в полумраке комнаты. Он ощутил под пальцами лёгкий, едва заметный пушок и мурашки, бегущие впереди его прикосновения, словно рябь по воде. Он чувствовал каждую дрожь, каждое микроскопическое сокращение мышцы под кожей — живой отклик на вторжение. Его собственные пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные в лаборатории, казались ему сейчас чужими, совершающими что-то нелепое и отвратительное. Запах её страха — острый, металлический — смешивался с запахом пыли, старой древесины и его собственного пота. Она замерла, не дыша, её глаза стали огромными, застыв в немой мольбе, но в их глубине всё так же плясали искры непокорённого разума. Её мысли теперь были сплошным, оглушающим гулом: «Бедро. Выше колена. Ближе. Там... там... Нет. Двигайся! Оттолкни! Ударь в пах, бей в глаза!» Но её конечности были свинцовыми, прикованными ужасом, который парализовал волю, оставив лишь гипертрофированное, мучительное осознание. Всё её существо было сосредоточено на этом чужом, холодном пятне, которое медленно, неумолимо ползло вверх, к самому сокровенному, к тому месту, куда даже её собственные, редкие и стыдливые прикосновения, были актом чистоты и уединения. «Он не посмеет дойти до конца, это театр, это психологическая пытка, он должен остановиться, когда поймёт, что я не сломаюсь...» Но рациональная часть ума, та, что всегда была её опорой, уже тихо кричала, что он посмеет. Потому что это уже вышло за рамки его расчёта. В его глазах, которые она теперь изучала так же пристально, как он её, она видела не только ярость. Видела замешательство. Видела ту самую трещину. Её грудная клетка, сдавленная страхом, наконец заработала — короткими, частыми, поверхностными рывками, как у пойманной птицы. Каждый вздох был громким в тишине комнаты. Она вцепилась в его запястье обеими руками, пытаясь оттянуть его, ногти впились в кожу до крови, процарапывая красные борозды. Он даже не дрогнул. Её сила была ничтожна по сравнению с его решимостью и той свинцовой тяжестью ужаса, что сковала её собственное тело. Он лишь прищурился, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде... удовлетворения. «Борется. Хорошо. Значит, понимает». — Да, я и правда не убью вас, мисс Грейнджер, — прошипел он, наклоняясь так близко, что их носы почти соприкоснулись. Его дыхание обожгло её кожу — оно пахло полынью, холодным чаем и чем-то тёмным, пряным, что всегда витало вокруг него. Его ухмылка стала ещё грязнее, более нарочитой, гримасой, которую он заставлял мышцы лица изображать. Он старался, чтобы это выглядело естественно, хотя внутри всё сжималось в тугой, гадливый комок отвращения — к ней, к ситуации, к самому себе, к этой дешёвой, театральной жестокости. Никакого возбуждения. Только расчёт и леденящее презрение, направленное вовне и внутрь. — И пытать не буду. Но после того, как мы закончим... — он сделал театральную паузу, наблюдая, как в её глазах отражаются блики от магического огня в камине за его спиной, будто пытаясь зажечь в них отблеск этого адского пламени, — вы навсегда запомните, что нельзя нарушать моё личное пространство. Нельзя трогать мои вещи. И нельзя бросать мне вызов. Его пальцы достигли края её простых хлопковых трусиков. Ткань была тонкой, дешёвой, и он отчётливо чувствовал под ней тепло и очертания тела — мягкий изгиб лобковой кости, линию бикини. Он надавил, просунув пальцы под резинку. Кожа внутренней стороны бедра была самой горячей, самой гладкой, почти влажной от испарины страха. И здесь запах изменился — стал гуще, интимнее, смесью чистого хлопка, её собственного, естественного аромата и острого, животного страха. Он грубо нащупал мягкую, тёплую складку, и... От этого внезапного, интимного и такого чужого, грубого вторжения её тело, преданное адреналином и шоком, отреагировало помимо её воли. Небольшое, едва заметное содрогание, судорога чистого отвращения и чего-то ещё, глубоко запрятанного, архаичного, пробежало по её коже под его пальцами. И она, зажатая между ним и стеной, не сдержала короткий, прерывистый выдох. Не крик. Не стон. Тихий, влажный, сдавленный звук, вырвавшийся из самой глубины сжатой груди — звук абсолютной беспомощности и архаичного стыда. В этом звуке не было призыва. Была капитуляция плоти. И в этом звуке было что-то невыразимо живое, глубоко эротичное в своём неконтролируемом, животном проявлении. И он почувствовал. Не только пальцами. Всей своей существующей на пределе нервной системой. Где-то внизу, предательски, против всех его мыслей, планов и яростного самоотвращения, ответила плоть. Резкий, болезненный толчок возбуждения, заставивший член напрячься, наполниться кровью и прижаться к внутренней стороне тесных брюк, будто живое, постыдное существо, требовавшее выхода. Это был не отклик на её страх. Не извращённое желание обладать силой. Это был животный, примитивный отклик на этот звук. На эту дрожь. На осознание власти над другим телом на таком уровне, на физиологическую реакцию, которую не мог подделать никакой разум, на этот тёплый, влажный шёпот плоти, признавшей его силу. Шок от собственной реакции был таким же сильным, как и от её вторжения в Омут. Он замер, его грязная, нарочитая ухмылка сползла с лица, сменившись на секунду чистой, немой растерянностью и новым витком ярости — теперь уже на себя, на своё предательское, низменное тело. Он действовал дальше уже на автомате, движимый этой новой, смутной и оттого ещё более разъедающей яростью. Его рука резко, грубо прошлась по уже влажной от её страха и его прикосновения коже, глубже входя в контакт с её интимной теплотой. Она наконец взвыла — на этот раз уже по-настоящему, в голос, глухо и отчаянно, — и её тело выгнулось в дугу, пытаясь отстраниться, но прижатое к стене, оно лишь сильнее, отчётливее протёрлось о него всем своим изгибом, от груди до бёдер. Этот контакт, этот тёплый, живой упругой плоти о его одетое тело, стал последней каплей. И он, в ослеплении этой позорной ярости, шока и неприятия самого себя, сделал последнюю, решающую ошибку. Он прижался к ней всем телом, вдавив свой одетый, но отчётливо твёрдый, выдающий его член в её бедро. Он протёрся один раз — грубо, демонстративно, почти насильственно, маркируя её теплом своего невольного, постыдного возбуждения. Это был жест не обладания, а осквернения — и её, и себя одновременно. Через слои ткани он чувствовал её тепло, её дрожь, и это чувство, смешанное с яростью и стыдом, на миг затуманило рассудок. Затем, как будто обжёгшись о собственную низость, он отшвырнул её от стены так же резко, как и пригвоздил.