Неоплаченные долги

Стук в дверь был таким же резким и неожиданным, как удар ножа. Гермиона вздрогнула, роняя книгу. Кто? Никто. Никто не знает адреса. Сириус? Нет, он бы предупредил. Доставка? В этот час? Сердце, глупо забившись, упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту, когда она заглянула в глазок. На пороге, залитый тусклым светом газового фонаря, стоял он. Нет. Не может быть. Это невозможно. Как он нашёл? Слежка? Магия? Или он просто… знает меня настолько хорошо? Северус Снейп. В тёмной мантии, с высоким воротником. И в его длинных, бледных пальцах — та самая проклятая картонная коробка, маячившая в её кошмарах как символ всего, от чего она бежала. Он принёс её. Лично. Чтобы… что? Насмехаться? Напомнить? Зачем? Она машинально открыла дверь, разум цеплялся за спасительные шаблоны вежливости, пока инстинкты кричали о нарушении границ. Холодный ночной воздух ворвался в прихожую, смешавшись с теплом её одиночества. — Вы… — голос отказал ей. Что сказать? «Как вы посмели?» Он посмеет всё. «Как вы нашли?» Он не ответит. Или ответит, и будет ещё хуже. — Вы обладаете поразительной беспечностью, мисс Грейнджер, — его голос, сухой и безжизненный, прорезал тишину. «Беспечность». Он называет это беспечностью. Оставить частицу себя в его логове. Глупо. Непростительная слабость. — Оставлять следы своего пребывания в чужих владениях. — Он протянул коробку. Движение было простым, но в нём читалась издёвка. Это не жест доброй воли. Это трофей. Или проверка. Она взяла её. Картон был тёплым, будто он нёс её, прижимая к себе. Он держал это. Все эти дни. Думал ли он о ней, держа её вещи? — С-спасибо, — прошептала она, цепенея. Его присутствие здесь, на пороге её убежища, вносило чудовищный дисбаланс. Моя крепость. Мои правила. Мой порядок. И он, хаос в человеческом облике, стоит на пороге. — Я… мне жаль, что вы потратили время. Уходи. Пожалуйста, просто уходи. Верни всё как было. Он не уходил. Его чёрные глаза, сканеры, проникающие сквозь броню, изучали пространство за её спиной. Он видит всё. Голые стены. Минимум мебели. Он составит досье за три секунды. «Убежище невротика», — подумает он. — Я выждал разумный срок, — заявил он вдруг, вернув взгляд на её лицо. Срок? Для чего? О, боги… Он ждал, чтобы я «всё обдумала». Как будто это уравнение, а не… не землетрясение. — Неделю. Считаете ли вы этого достаточно, чтобы перестать прятаться за лепет о «долге» и наконец обдумать реальную проблему? Проблему. Он называет это проблемой. Удобно, стерильно, как диагноз. Но в его глазах горит не научный интерес. — Я не… не понимаю, о чём вы, — выдавила Гермиона, делая слабую попытку закрыть дверь. Ложь. Прозрачная, как стекло. Он видит её насквозь. — Коробку я получила. Всё в порядке. Спокойной ночи. Её рука наткнулась на сопротивление. Он уперся ладонью в дверь. В его глазах вспыхнула искра нетерпения, и что-то в её животе ёкнуло — не только от страха. — Нет, — сказал он тихо, и этот шёпот был страшнее крика. Он не просит. Он констатирует. Конец переговорам. — По-хорошему, как я вижу, не получается. И он шагнул вперёд. Нагло. Неотвратимо. Он входит. Он нарушает. Он захватывает территорию. И я… отступаю. Почему я просто не захлопнула дверь? Почему мои ноги подчиняются ему? Он пересёк порог, снял мантию. Его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по комнате. Он анализирует. «Книги, но не те, что для души. Учебники. Порядок как компенсация за внутренний хаос. Ничего личного. Ничего живого. Как в морге». — Убежище аскета, — констатировал он. Попал в точку. Чёрт. — Идеально отражает состояние вашего рассудка. Пусто, чисто, функционально. И совершенно непригодно для жизни. Он читает меня как открытую книгу. Это невыносимо. — Выйдите, — сказала она, но в её голосе не было силы. Была лишь надтреснутая слабость. Звучит как мольба. Я ненавижу это. — Нет, — повторил он, и в его голосе зазвучала усталая ярость. — Вы продолжаете бежать, Гермиона. От самой себя. Он назвал меня по имени. Не «мисс Грейнджер». Не «девчонка». Гермиона. Это звучало… интимно. Опасно. — Ничего между нами нет! — выдохнула она, отступая к столу. Ещё одна ложь. Хуже прежней. Он знает. — Лжёте, — парировал он, делая шаг навстречу. Один шаг. Ещё один. Он сужает пространство. Воздух становится гуще, его запах — полынь, старая кожа, зелье — заполняет лёгкие. — Вы лжёте мне. И, что хуже, вы лжёте себе. И я устал это терпеть. Он устал. От моей трусости. В его голосе нет игры. Есть… раздражение. И что-то ещё. Нетерпение? Жажда? — Я не хочу этого понимать, — голос её дрогнул. Правда. Первая правда за весь вечер. Я боюсь понять. - Я хочу, чтобы все было как раньше. — Раньше? — Он фыркнул. — Раньше я был вашим мучителем, а вы — назойливой всезнайкой. Это вас устраивает больше, чем… это? Он сделал ещё шаг. Они были почти вплотную. Его тепло. Его рост. Он заслоняет свет. Я должна оттолкнуть. Должна. — Остановитесь, — прошептала она, подняв руки. Но её ладони лишь слабо уперлись в его грудь. Бинты. Твёрдая мышца под тканью. Жар, исходящий от него. Мои пальцы помнят эту кожу. Помнят пульс. Они предают меня. — Не буду, — сказал он тихо, почти нежно. Эта нежность страшнее угрозы. — Пора вам вспомнить, в чём именно заключается «наша проблема». И он начал. Его пальцы. Холодные. Нет, тёплые. Лёгкие, как перо. Они на моей щеке. Это… это не нападение. Это… исследование. Нежное. Невыносимо нежное. Его прикосновение было таким лёгким, что от него перехватило дыхание. Я не дышу. Не могу. Его лицо так близко. Глаза — чёрные бездны, в них я тону. Его дыхание смешивается с моим. Оно пахнет… им. — Не надо… — вырвалось у неё, но это была уже не просьба уйти, а мольба о… чём? О пощаде? Или о продолжении? Я не знаю. Он проигнорировал. Его губы коснулись скулы. Сухие. Мягкие. Электрический разряд по коже. Никто… Никто так не прикасался. Виктор… его поцелуи были неумелыми, влажными. Рон… неловкими. Это другое. Это осознанно. Каждое прикосновение — сообщение. «Я здесь. Я вижу тебя. Я хочу тебя именно так». Она замерла, парализованная потоком ощущений. Вторая рука. На талии. Не сжимает. Держит. Обозначает владение. Его губы скользят к виску, к углу рта. Я чувствую каждый миллиметр этого пути. Моя кожа горит. Внутри всё сжимается и плавится одновременно. Он опускается ниже. К шее. Дыхание горячее на чувствительной коже. Инстинкт. Глупый, древний инстинкт. Её тело предало разум окончательно. Голова сама запрокинулась назад, подставляя шею. Да. Больше. Пожалуйста. Тихий стон вырвался из горла, и она едва узнала свой голос. В тот же миг из нежности высеклась сталь. Он резко подхватил её, легко, как перышко, и усадил на край стола. Я на столе. Как… вещь. Как предмет. Но нет — он раздвигает мои колени и встаёт между ними. Он не кладёт меня. Он сажает. Чтобы я видела его. Чтобы он видел меня. Это… дьявольски эротично. Ни один мужчина… ни один даже не думал со мной так. Как с равной в этой опасной игре. Он продолжал, и каждая ласка была теперь двойной — губы на шее, руки, скользящие по бёдрам, зажигая огонь под тканью джинсов. Он знает, что делает. Он изучает мои реакции. И я не могу их скрыть. Я вся — открытая рана желания. И вдруг — остановка. Пустота, где только что было его тепло. Он отстранился. Почему? Что не так? — Вот именно об этом, — выдохнул он, его голос хриплый, губы влажные от неё, — я и хотел с вами поговорить. Без игр. Вот это. Что это, Гермиона? Умный ход. Безжалостный. Он довёл меня до края и остановился, чтобы услышать ответ. Не тело, а слова. Он требует капитуляции моего разума. Она дышала, как загнанное животное. Стыд и ликование бились в ней. Он прав. Всё кончено. Игры. Отрицание. — Я… согласна, — прошептала она. — Между нами есть… это. Но я не вижу будущего! Мой последний бастион. Практичность. Реальность. — Будущее? — Он усмехнулся, и в усмешке была горькая честность. — Я не могу предложить вам сказку, Гермиона. Я не верю в «долго и счастливо». Я не уверен в завтрашнем дне. Но я могу предложить вам правду. Он взял её лицо в свои руки. Его пальцы на моей коже. Твёрдые. Реальные. — Я уважаю вас. Как самый блестящий ум. Как героиню. Как женщину, которая не боится меня даже сейчас. И за то, что вы не назвали меня монстром тогда. Вы увидели отчаяние. И это… дорогого стоит. Уважение. Не любовь. Не страсть. Уважение. От него… это больше, чем любовь. Это признание. Это то, чего я всегда хотела, даже не осознавая. — Я не могу обещать вам будущее. Но я могу предложить своё присутствие. Своё плечо. Своё… участие. Здесь и сейчас. Чтобы разобраться в этом вместе. Это не конец. Это начало. Страшное, неизвестное, безумное. Но это честно. Это взросло. Это… наш договор. Она смотрела на него, и последние осколки сопротивления рассыпались в прах. Она медленно кивнула. Да. И затем её взгляд из бегающего стал цепким. Она увидела его по-новому: шрам на шее, тонкие морщины у глаз, влажные губы. Мой. Насколько он может быть моим. Её руки поднялись. Одна легла ему на плечо, вторая, дрожа, коснулась его щеки. Я касаюсь его. По своей воле. Это мой выбор. Это было разрешением. Он прочёл его в её глазах и не заставил ждать. Его губы нашли её снова, но теперь поцелуй был не исследованием, а заявлением. Властным, глубоким, испепеляющим. В нём была вся накопленная ярость, вся благодарность, весь голод. И она ответила. Сначала неуверенно, потом — с той же отчаянной решимостью, с какой бросалась в битву. Моя битва теперь здесь. С ним. За нас.