Неоплаченные долги

Акт первый: Цена Солнечный свет в кафе на Диагон-элли казался слишком ярким, слишком нормальным для того разговора, что предстояло. Рон сидел напротив, вертел в руках пустую чашку. Его уши не краснели — они были бледными. — Просто скажи, что это шутка, — пробормотал он, не глядя на неё. — Плохая, дурацкая шутка. — Это не шутка, Рон, — тихо сказала Гермиона. — Я… мы… — Мы? — он наконец поднял на неё взгляд, и в его голубых глазах стояла неподдельная боль. — Ты и Снейп? Гермиона, он… он ненавидел нас! Он унижал тебя каждый день! — Да, — согласилась она. Голос её был ровным, хотя внутри всё сжималось. — И да, он спасал нас каждый день. Оба факта истинны. Я научилась жить с этой двойственностью. — А я — нет! — он ударил кулаком по столу, заставив звенеть посуду. — Он извинился? Что, «простите, что семнадцать лет был сволочью, давайте теперь чай пить»?! — Он извинился за единственное, что действительно перешло все границы, — холодно отрезала она. — Остальное… было частью роли. Роли, которая спасла Гарри. Спасла меня. Рон смотрел на неё, будто видел впервые. Потом опустил голову. — Я не… не смогу это принять. Прости. — Мне не нужно, чтобы ты принимал, — сказала она, и её сердце разрывалось на части. — Мне нужно, чтобы ты остался моим другом. Даже если не понимаешь. Он покачал головой, встал и ушёл, не оглядываясь. Это была не ссора. Это было медленное, мучительное расхождение орбит. Гарри принял её в своём кабинете в Министерстве. Он выглядел старше своих лет, с новыми морщинами у глаз. — Сириус… — начал он. — Я знаю, что сказал Сириус, — перебила Гермиона. — И мне жаль, что так вышло. Но я не буду оправдываться. Гарри долго молчал, глядя в окно. — В омуте памяти … были не только его воспоминания о моей маме, — сказал он наконец. — Были обрывки других мыслей. О Дамблдоре. О Драко. О… тебе. Она замерла. — Он никогда не думал о тебе с жестокостью, Гермиона. С раздражением — да. Со злостью — иногда. Но всегда… с признанием. Как о равном противнике. А потом… как о человеке, которого нужно защитить, даже если для этого придётся стать монстром. — Гарри вздохнул. — Я не говорю, что понимаю твой выбор. Но я понимаю его. Хотя бы часть. Он обошёл стол и обнял её — крепко, по-дружески. — Ты всегда знала, что делаешь. Надеюсь, что и сейчас знаешь. И… если тебе понадобится помощь. От меня. Всегда. В его голосе не было одобрения. Было тяжёлое, взрослое принятие её права на ошибку. И это было больше, чем она могла надеяться. Акт второй: Исход Они уезжали на рассвете, без шума. Не в бегстве, а в отбытии. Их новый дом ждал в северной Норвегии, в фьорде, скрытом от посторонних глаз чарами такой сложности, что даже Гермионе потребовалась неделя, чтобы их разобрать. Он стоял на палубе небольшого магического судна, кутаясь в мантию от холодного ветра. Она рядом, её волосы развевались каштановым знаменем. Лондон таял в тумане за кормой — город битв, утрат и призраков. — Жалеешь? — спросил он, не глядя на неё. Его голос был почти унесён ветром. — О чём? О том, что не стала жить жизнью, которую от меня ждали? — Она покачала головой. — Нет. Я сожалею о боли, которую причинила Рону. Но не о выборе. Он кивнул, один раз, резко. Это было всё, что он мог сказать о своих сожалениях — их было слишком много, и все они касались далёкого прошлого. Настоящее было единственной вещью, которую он позволял себе не проклинать. Их дом был деревянным, крепким, стоял на скале над тёмной водой. Внутри пахло сосной, воском и обещанием тишины. Гермиона обошла комнаты, касаясь ладонями стен, расставляя по полкам немногочисленные книги, которые взяла с собой. Он наблюдал, прислонившись к косяку кухни. — Достаточно уединённо для вас, мисс Грейнджер? — в его голосе звучала привычная колкость, но без желчи. — Пока есть полки для книг и стол для исследований — достаточно, — ответила она, и в уголках её рта дрогнуло подобие улыбки. — А для вас? Достаточно места для лаборатории? — Приблизительно, — пробормотал он, но в его глазах мелькнуло что-то, почти похожее на удовлетворение. Акт третий: Покой Ночь в новом доме была абсолютно чёрной и беззвучной, если не считать далёкий шум прибоя где-то внизу. Их постель была широкой, а близость — новой и непривычной. Не было спешки, не было ярости их первой ночи. Было медленное, почти церемонное исследование. Его руки, привыкшие к точным движениям при варке зелий, теперь с той же методичностью изучали изгибы её тела — не как любовник, а как картограф, составляющий карту новой, желанной территории. Она, в свою очередь, позволила себе быть изучаемой. Её пальцы скользили по паутине старых шрамов на его спине, читая их, как страницы ужасной книги, которую она, наконец, была готова принять. Он не говорил слов любви. Он говорил правду. — Здесь, — его губы коснулись шрама от кинжала на её руке, оставленного Беллатрисой. — Ты не вздрогнула. Ты никогда не вздрагиваешь от воспоминаний. — Потому что они сделали меня сильнее, — прошептала она в темноту. — Глупость, — проворчал он, но его рука легла на её шрам ладонью, как бы закрывая его. — Они просто сделали тебя. Как и эти, — он водил пальцами по своим шрамам, — сделали меня. В этом был весь их договор. Не исцеление — они оба были слишком изломаны для этого. А признание. Признание ран, яда, тёмного прошлого — и странной, хрупкой связи, выросшей на этой отравленной почве. Под утро она проснулась от того, что его не было рядом. Нашла его в большой комнате, у камина. Он сидел в кресле, укутанный в плед, и смотрел на огонь. Его профиль в дрожащем свете казался вырезанным из тёмного камня — вечным и печальным. Она подошла, не говоря ни слова, и села на широкий подлокотник кресла, прижавшись боком к его плечу. Он не обнял её. Не привлёк ближе. Просто наклонил голову так, что его висок коснулся её руки. Это было больше, чем объятие. Это было доверие весом в целую жизнь. — Лабораторию обустрою в подвале, — сказал он хрипло после долгого молчания. — Света больше. И влажность подходящая. — А я, пожалуй, заведу сад, — ответила она, глядя, как танцуют языки пламени. — Что-нибудь неприхотливое. Может, даже волшебное. — Только без мандрагор, — пробормотал он. — Их вопли мне и во сне уже снились. Она рассмеялась — тихо, искренне. И он, к её вечному удивлению, не сдержал короткого, хриплого выдоха, который у него заменял смех. За окном норвежской ночи звёзды были невероятно яркими и холодными. Но в комнате, где огонь потрескивал в камине, а его тень лежала рядом с её тенью на полу, было тепло. Не жарко от страсти. Не холодно от одиночества. Просто тепло. То самое, которое они оба, каждый по-своему, искали всю свою трудную жизнь и наконец нашли — не в забвении, а в общем молчании, в общем знании, в общем, сложном, несовершенном мы. Они не были счастливы в общепринятом смысле. Но они были дома.