Юношеские грезы

До десяти лет Армин жил у моря. Настоящего, большого, свободного и дикого — с серой водой, которая меняла цвет от свинцового до изумрудного за считанные минуты, с холодными брызгами, оседающими на коже солёной пылью. Он помнит крики чаек, горячий чай в термосе, запах йода. Армин мог часами сидеть на песке (не сиди на камнях, Армин, застудишься), читать книжки про обитателей водного мира и смотреть на горизонт, придумывать волшебные миры. Казалось, что так будет вечно - домик со сквозняками, мама, которая учит его читать и писать, папа, с которым они регулярно ходили в походы на берегу.  Всё изменилось, когда Армину исполнилось десять. Отец получил грант на свои эксперименты в лаборатории, которая находилась в Тросте. Большой город плохо принял провинциального паренька, маменькиного залюблееного сынка. Мать отдалилась, провожая все дни в лаборатории отца - помогая ему всем на свете, от сбора данных до готовки обедов. Армин вынужден был пойти в школу, стать более самостоятельным и одиноким. Похороны родителей Армин помнил плохо. От внезапности события 15-летний парень впал в ступор. Он не рыдал ни на самих похоронах, ни у нотариуса при оглашении завещания, ни при сборе вещей для переезда, ни при разборке вещей родителей. Участие в опознании не потребовалось - уехавшие на викенд родители попали под фуру, да так мощно, что от машины остались разрозненные куски металла, а от тел - фарш. Полицейские запрашивали медкарты у дантиста, и по челюстям, и принимая во внимание тот факт, что в машине была пара, с документами той, что этим же утром взяла машину в аренду, - вывод о личностях был сделан однозначный. Родители Армина абсолютно и бесповоротно мертвы.   Этот период Армин помнил как в плохом блокбастере - вжух, новость о родителях, вжух - приехавший дедушка, вжух - они уже в Сингансине, отправляются в новую школу. Новый кадр: потерянного в коридорах школы Армина направляет в класс Эрен.  Как назло первым уроком стояла история родного края. Армин слышал краем уха, что на этот предмет преподавателя не нашли, так как два года назад были выделены большие гранты на исследования (будь прокляты все гранты мира) - и все кадры перетекли в Университет вслед за деньгами. А урок в расписании остался. В итоге в это время дети были предоставлены сами себе, то бишь Армину придется знакомится с новыми людьми. Боже. Его снова будут шпынять, как делали до этого. Он новенький, мелкий, слабый. Еще и склонен уходить в себя, тормозить. Картина полный отстой. Армин занял место на первом ряду около двери - почему-то именно на правую половину нашлось мало желающих, и парта пустовала. Армин уже было приготовился к косым взглядам и наглым вопросам, как дверь отворилась, и в нее зашел Его Святейшество Новый Историк Господин Смит.   Это было спасение, потому что урок начался, и Армин смог погрузится в параграфы, войны, даты, достоверные сведения и прочие прочие. Реальный мир в виде одноклассников отстал от Армина хотя бы на ближайшие 40 минут.   Первое, что бросилось в глаза Армину, это четкий шаг нового историка. И только потом уже - его красота. Дальше начался обычный урок, как выяснилось позже - более интересный, чем все остальные. Где-то на второй или третьей неделе учебы Армин заболел историей, надолго  и всерьез, совсем не так, как большинство учеников Смита - ветреных голов едва хватило на первую четверть. У Армина же роман с историей родного острова продлился всю жизнь.   От нового историка фанатела вся школа, а позже и весь город. Обходительный, галантный, вежливый, дружелюбный и всегда готовый помочь - хотя по сути никому ни разу не помог - он быстро влюбил в себя всех: от учеников младших классов до педсостава и родителей. На 14 февраля он получил тонну валентинок, 4 приглашения в кафе и 2 - на тайные свидания. Само собой никуда не пошел, но никто не был в обиде. Армина не обошла эта повальная истерия. Школьник любил как мог - горячо, страстно и молчаливо. Он оставался в плену своего страха и на уроках снова начал заикаться от волнения. Со второй четверти историк Смит начал уделять Армину особое, но очень вежливое внимание. Он интересовался его здоровьем, подмечал моменты, когда Армин сверкал бессонными синяками, предлагал помощь и вообще вел себя слишком заботливо для обычного учителя. Реакция Армина была прямо противоположной - от ужаса, что на него обратил внимание объект ночных страданий и сладких мгновений в душе, Армин еще больше терялся, заикался до ужаса и пытался сбежать от объекта своего обожания. Он попросту испугался. Спустя годы Армин поймёт, что уже тогда втайне начал бояться, что проклят, и все вокруг него умирают.   Ситуация изменилась на новогоднем празднике. Во время общего концерта Армин сбежал в туалет и по пути обратно подслушал разговор историка с завучем. Дама что-то спросила у Смита, а тот в ответ разразился речью о том, как ему жалко беднягу-сироту, которому так тяжело жить с дедушкой на копеечные доходы, как резко тому пришлось взрослеть, когда все подростки заняты своим пубертантом, Армин ходит по магазинам, готовит, убирает, прилежно учится и ищет профессию, в которой можно было бы быстро начать работать. Историк выражал озабоченность, что такой талантливый мальчик в итоге вынужден будет пойти не то в сварщики, не то в автосервис, когда создан для стратегических серьезных решений, для блестящей карьеры в корпоративной или политической сфере.   Вот оно что. Жалость. Армин разозлился и сильно. Он хотел высказать в лицо историку все, что думает о тех, кто относится к нему, как к жалкому котенку, брошенному на улице. Армин, конечно, не лев, но и не кот подзаборный.  Армин в итоге дождался, пока дама уйдет по своим делам. От злости рефлекторно сжимались кулаки.  - Ну, выходи уже, - спокойно произнес ласковый голос. Армин пристыженный вышел из своего укрытия. Черт, как ловко его раскрыли.  Смит краем глаза смотрит на Армина, и лицо вытягивается в изумлении.  - Ты злишься? Армин понимает, что кулаки все еще крепко сжаты и выдают его.   - Я не жалкий, - бурчит он.  - Конечно, нет, - легко соглашается Эрвин, - жизнь просто была к тебе не справедлива. Позволь мне помочь хоть немного восстановить ее. Ты ведь интересуешься историей?  Армин кивает. Злость понемногу уступает любопытству.  - Давай позанимаемся историей дополнительно, что думаешь?   - Что историей на жизнь не заработаешь, - выдает дедушкину присказку подросток.  - Твоя правда, - соглашается одетый в дорогой костюм историк, - но и с этим можно что-то придумать. Давай начнем с истории? В среду, после уроков, в моем кабинете?  Армин соглашается. Если бы он знал, чем все закончится - держался бы на расстоянии пушечного выстрела от Смита.  

***

Армин потерял тот момент, когда дополнительные занятия становятся чем-то большим, чем просто внеклассная активность. Просто упустил из вида, когда невесомые касания историка стали предметом стыдных снов. Когда дружеское и даже немного покровительственное поглаживание по голове начало рождать желание потереться об огромную руку, прислониться к ней щекой, когда захотелось ко всем чертям на свете утонуть в бездонно синих глазах, когда нервно сглатывающий кадык хотелось облизать до дрожи в коленях, хотелось хотя бы раз коснуться щекой руки, хотя бы по-дружески обнять и вдохнуть поближе запах кожи.   В одну из ночей Армин проснулся посреди ночи. Ему снился сладкий влажный сон, о том, как Эрвин Смит проводит большим пальцем по его нижней губе и проталкивает палец в рот, кладет его на язык, а Армин в ответ засасывает этот палец, радостно лижет его со всех сторон, подаваясь всем телом навстречу руке. У Армина был просто каменный стояк, страстно желавший разрядки. На негнущихся ногах Армин добрался до ванной комнаты и под наглые фантазии уже не о пальце, а о члене кончил в рекордно короткие сроки.  Где-то в этот период Армин Арлерт, почти 16 лет отроду, попал в свой самый главный в жизни переплет под звучным названием Эрвин Смит.   Армин терялся иногда на занятиях, хотя и прилежно занимался, через время перестал бояться высказывать довольно смелые идеи о недавних находках в южной части острова, но стал все чаще и чаще с нескрываемым придыханием смотреть на историка. Иной раз ему казалось, что это взаимно. Но конечно, быть того не может. Холеный солидный мужчина, которому строит глазки вся женская часть школы, неважно замужняя или нет, точно а)не может быть геем, б)не может интересоваться школьником, у которого денег не хватает на вторую пару джинс. Но вот назначенное время, и они снова сидят в пустом классе, склонив головы над столом.   Ближе к лету Смит принес тесты по определению склонностей к различным профессиям. Целью было понять, что из близких к истории дисциплин может стать будущим Армина. Ведь до выпуска еще год, за который можно многое попробовать и узнать. К большому удивлению Смита у Арлерта оказывается склонность к точным наукам. И действительно, по математическим дисциплинам отличные оценки и даже бывает удается решить по-настоящему сложные задачи, что иногда приносит математик. Смит обнаруживает среди профессий, где могли бы проявиться таланты Армина, как аналитику разного рода и калибра, сферу новых технологий, так и целый ворох инженерных наук. Армин решает быстро - программисты получают много, учиться недолго, а работать можно сразу после первых курсов.   Однако их занятия все равно продолжаются, но теперь они больше обсуждают историю, строят версии, а иной раз и просто болтают - далеко от того формата, который был вначале. Армин влюбляется прочно. Он словно заходит в море, вот по коленку, вот по пояс, вот - уже по грудь, вот - и уже накрыло с головой.  Плыви или тони.  Армин утонул.  

***

Армин узнает это много позже, но касания на их дополнительных занятиях дружескими со стороны Смита не были никогда.   Историк съедал себя живьем за желание открыть этот нежный девственный рот, провести пальцем по языку, засовывая все глубже, вызывая рвотный рефлекс. А затем, убедившись в полном подчинении, запихнуть член в этот узенький рот. Протолкнуть в горло, перекрыть кислород, затолкнуть так, что можно будет пощупать себя, выпирающим через шею, до того сильно растянуть мальчишку. Вытащить, держа его за подбородок и смотреть, как он захлебывается, и взгляд становится чуть более осознанным. А потом повторить - и так до тех пор, пока не кончит в рот, заставив сначала держать рот открытым, чтобы на подрагивающем языке было четко видно лужицу спермы, и только потом заставить проглотить. А после этого целовать - нежно-нежно, словно бы Армин был фарфоровой куклой, которая требовала максимальной бережливости. Довести этой нежностью парня до исступления, чтобы он скулил, молил, чтобы был готов называть себя любыми грязными словами и обещать все на свете, только бы ему разрешили кончить.   Ненавидя себя за эти фантазии историк ярко кончал в стену душа.  Как низко он пал. Не просто гей, но еще и педофил, который желает невинного и открытого мальчишку. Хуже просто быть не может.   На следующий вечер после занятий с Армином все повторялось вновь.  

Армин становился личным ангелом, проклятием, агонией господина Эрвина Смита. Может быть, это маленький дьяволенок, посланный ему для создания персонального Ада на земле? В фильмах ужасов абсолютное зло обычно пряталось в невинных малых детях. Может быть, Смит нашел такой же экземпляр? Мысли съедали, разлагались, варились и к каждой встрече Эрвин решал, что все. Сегодня все. Он взял себя в руки и положит этому растлительному флирту конец. И на каждой встрече проигрывал этот бой. От полного и окончательного падения историка спасли только летние каникулы.  

***

Лето прошло на удивление быстро, хотя Армину казалось, что он погибнет под грузом боли от разлуки со своим возлюбленным. Но в реальности Армин днем легко переключался, а ночами страстно вспоминал сильные руки, касающиеся его плеча, пшеничные волосы, крепкие предплечья, задорно выглядывающие из-под завернутых рукавов рубашки.  Армин устроился на лето почтальоном, бодро развозя письма, газеты и прочую ерунду. Веселый блондин на стареньком велосипеде запомнился всему городу. Эта слава потом больно ударит, когда Армин будет скрывать отношения с Эрвином. А пока - он весело насвистывал днем, вечера проводя в компании Эрена - друга, обретенного еще в самый первый школьный день. Такие разные: Эрен подвижный, шебутной, с тысячами идей в одну секунду и Армин - скромный, тихий, даже немного забитый, слабый. Но вместе они отлично ладили, и оба впервые пришли к идее физического развития совместив ее с идеями взросления. И если первое подразумевало отжимания на спор, подтягивания во дворе, сравнение мышц (Армин безнадежно отставал по всем параметрам, но утешало одно - сводная сестра Эрена Микаса уделывала их обоих), то второе - первые пробы курения, алкоголя, нецензурной брани и обсуждения форм девчонок.   Эрен бы младше на год, но по части «взрослых» дел был более сведущ, чем начитанный Армин. Пачку сигарет тем не менее умыкнул у дедушки именно Армин. Курение не понравилось обоим - подростки зашлись в кашле от непривычного и очень крепкого табака. Кайфа с первого раза не получилось, и курение было переведено в отряд странностей. За табачный запах оба попались Микасе, которая надрала им уши в прямом смысле слова и заставила потом чистить зубы и жевать ветки елки. Помогло или нет, но родители Эрена и дедушка Армина выговора не сделали.   С алкоголем дела обстояли хуже. Во-первых, его было сложнее раздобыть. Купить что-то не представлялось возможным - денег не было, да и подросткам бы не продали. Стащить тоже - алкоголь это тебе не пачка сигарет, просто так завалиться никуда не сможет. На выручку внезапно пришла Микаса. С победным видом она вышла из местного магазинчика с бутылкой водки и соком. На удивленные взгляды она пожала плечами: «Сказала, что Карла попросила. Вопросов больше не возникло». Карла - мать Эрена - очень навряд ли могла бы что-то такое попросить, но авторитет Микасы был непререкаем.   Бутылка переходила из рук в руки, пока они шли с ней до подъезда около школы. Подъезд выбрали старый, с простым для взлома замком, где на лестничных клетках не горели лампочки, а пахло сыростью и кошками. Место было надёжным — на лестницу даже бабки не заглядывали, боясь сломать ноги в потёмках.  Микаса ловко открыла бутылку, словно делала это в сотый раз. Эрен склонился понюхать. — Фу, — скривился Эрен. — Это что, вообще пить можно?  — Можно, — Микаса пожала плечами и, запрокинув голову, сделала небольшой глоток. Даже не поморщилась. Просто выдохнула и протянула бутылку Эрену.  Эрен принял её с таким видом, будто шёл на эшафот. Закрыл глаза, заткнул нос и хлебнул. И тут же согнулся пополам, заходясь кашлем.  — Противное! — прохрипел он, вытирая слёзы. — Как отрава!  — Ты идиот? — Микаса вырвала у него бутылку, чтобы не расплескал. — Запей, дурень.    Сок пошёл по кругу следом. Эрен влил в себя половину пакета, прежде чем смог выдохнуть.  Армин смотрел на это всё с замиранием сердца. Ему было страшно. Не то чтобы страшно — волнительно. Как перед прыжком в воду. Он взял бутылку, которую протягивала Микаса, и поднёс к губам.  Жидкость обожгла горло, провалилась в желудок огненным шаром. Армин закашлялся, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Во рту остался привкус спирта и чего-то похожего на перец.  — Запей, — Эрен сунул ему сок. Армин послушно глотнул. По телу разливалось странное тепло, а в голове начало приятно шуметь. Мир чуть покачнулся и встал на место, но стал каким-то... мягким. Дружелюбным.  — Чувствуете? — спросил он удивлённо.  — Ага, — Эрен уже улыбался во весь рот. — Башка кружится. Классно!  Микаса сидела на ступеньку выше, обхватив колени руками, и молча наблюдала за ними. Она больше не пила — только пригубила для приличия.  — Давай ещё по одной, — Эрен потянулся к бутылке.  — Ты же свалишься, — заметила Микаса без тени улыбки.  — Не свалюсь!  Он сделал ещё глоток, поменьше, и снова запил соком. Потом протянул бутылку Армину.  Армин колебался лишь секунду. Второй глоток дался легче. Жжение уже не казалось таким адским, а послевкусие — таким противным. Он чувствовал, как расслабляются плечи, как становится легче и хорошо. Просто, глупо, по-детски хорошо.  Они сидели на холодных ступеньках подъезда, привалившись спинами к стене и перилам, и говорили. Обо всём и ни о чём. О том, что учитель физкультуры — придурок, что учительница по литературе красивая, что Эрен хочет вступить в секцию по борьбе, а Микаса говорит, что он сломает себе шею в первый же день.  Армин слушал их голоса, плывущие в мутном воздухе, и чувствовал себя частью чего-то настоящего, выпуклого, яркого. Совсем как в артхаусных фильмах.  Он повернул голову и встретился взглядом с Эреном.  Тот смотрел на него в упор. Изумрудная радужка манила его прыгнуть в эту глубину. Только сейчас зелёный был другим — не просто мхом, а лесным озером, майской травой на солнце. Армин зачарованно замер как олень в свете фар. Он не мог отвести взгляд. Ему казалось, что он видит в этих глазах что-то сокровенное, что-то, что Эрен обычно прятал за своей вечной активностью и шумностью.  — Ты чего? — голос Эрена прозвучал тихо, хрипловато.  Армин не ответил. Он смотрел прямо в зрачки Эрена. Тот моргнул, и этот жест показался Армину невероятно медленным, почти интимным. Они сидели слишком близко. Армин чувствовал тепло, исходящее от плеча Эрена, слышал его дыхание. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым.  — Армин, — позвал Эрен, и в его голосе проскользнуло что-то новое, неуверенное.  Армин моргнул, и наваждение спало. Он резко отвернулся, уставившись в тёмный пролёт лестницы. Сердце колотилось где-то в горле.  — Ничего, — выдохнул он. — Просто... глаза у тебя красивые.  Сказал и тут же пожалел.  Глупость какая.  Пьяная глупость.  Но Эрен не засмеялся. Не ляпнул что-то дурацкое. Он молчал. А потом Армин почувствовал прикосновение к своей руке — тёплые пальцы легли на запястье, погладили костяшки.  — У тебя тоже, — тихо сказал Эрен. — Как море.  Сердце Армина остановилось.   Отдышалось немного.   И снова пошло.  

***

Домой Армин возвращался на ватных ногах.  Он лёг в кровать, уставился в потолок и попытался уснуть. Не получалось. Перед глазами стояли два лица. Одно — с идеальными чертами, пшеничными волосами и бездонной синевой глаз, от которой перехватывало дыхание. Другое — с острыми скулами, вечно взъерошенное, с зелёными глазами, в которых плескалась целая вселенная.  Армин перевернулся на бок, сжимая подушку между ног. С Эрвином всё было понятно. Больно, отчаянно, безнадёжно — но понятно. Армин знал, что хочет его. Хочет так, что сводит скулы по ночам. Хочет эти руки на своей талии, эти губы на своей шее, этот низкий голос, шепчущий что-то грязное прямо в ухо. Он проваливался в эти фантазии с головой, и они неизбежно заканчивались одним — мокрыми трусами и чувством стыда, смешанного с наслаждением. Армин уже даже немного привык к этому. Смирился с тем, что он какой-то неправильный. Что все его сверстники обсуждают груди девчонок, а он ловит себя на том, что рассматривает учителя. Не просто рассматривает — пожирает глазами. Следит за тем, как двигаются мышцы под тканью рубашки, как адамово яблоко ходит вверх-вниз, когда Эрвин пьёт воду.  С Эреном всё было иначе.  Армин закрыл глаза и прокрутил в голове сегодняшний вечер. Как Эрен смотрел на него. Как их пальцы соприкоснулись. Как это прикосновение отозвалось где-то в груди — не в паху, не в животе, а именно в груди, тёплым и тягучим чувством.  Что это было?  Армин не знал. Он никогда не смотрел на Эрена так. Никогда не замечал, какие у него длинные ресницы, как смешно топорщатся вихры на затылке, как он покусывает губу, когда о чём-то задумывается. Никогда не обращал внимания.  Армин сел на кровати, обхватив голову руками.  Так. Стоп.  Он снова лёг и уставился в потолок. Мысли потекли по привычному руслу. Эрвин. Синие глаза. Сильные руки. Армин представил, как Эрвин прижимает его к стене в пустом классе, как наклоняется к шее, как проводит языком по пульсирующей жилке...Тело отозвалось мгновенно. Армин закусил губу, проваливаясь в фантазию.  А потом, совершенно некстати, в этой фантазии появился Эрен. Не Эрвин, а именно Эрен. Смотрел своими зелёными глазищами и улыбался той самой улыбкой — криповатой, тёплой, будто у них был общий секрет. Армин распахнул глаза.  — Твою ж... — выдохнул он. Возбуждение не пропало.  Армин лежал и смотрел в темноту, пытаясь понять, что с ним происходит. Может быть, он просто слишком долго подавлял себя? Может быть, это тоска по близости, по прикосновениям, по кому-то живому, кто может ответить взаимностью?  Эрвин — это мечта, несбыточная и прекрасная. А Эрен — реальный, тёплый, рядом.  Но Эрен — парень.  Стоп.  Эрвин — тоже парень.  Армин усмехнулся собственной тупости. Он уже давно перешагнул черту, за которой можно было делать вид, что он "просто запутался". Он не запутался. Он точно знал, что девушки его не привлекают. Совсем. Никак. Ни разу за все пятнадцать лет.  — Чёрт, — выдохнул Армин. Он разберется с этим завтра. Но где-то на подкорке уже пульсировала мысль.  Кажется, что Армин… гей.  Как теперь жить дальше?