Юношеские грезы

Армин уходил от историка оглушенным, словно находясь под толщей воды, но в то же время с бьющейся мыслью о надежде. Его попросили просто подождать. Но и прямого ответа не дали. Есть ли шанс? Есть ли надежда? Странное подвешенное чувство незавершенности, неопределенности, неясности. Первые дни Армин с ужасом думал об уроках истории. Смотреть на учителя, бывшего до того глупого признания таким близким, заигрывающим, а теперь таким далеким, отстраненным — это было дико и странно. Армин словно вылетел в космос и оттуда наблюдал за классом. Сначала казалось, что стук сердца в ушах перекроет любой звук, но реальность потихоньку возвращалась. День ото дня чувства становились менее острыми, потом затерлись вместе с коленками на джинсах, а к концу года и вовсе остыли в суете выпускных, вступительных, конференций и переезда в кампус. Эрвин оставался все таким же манящим и желанным, но в списке переживаний он потерял первое место. Поступление вышло успешным — Армин был одним из лучших, но совершенно точно не первым. ВУЗ предлагал общежитие в кампусе, куда подросток радостно заселился, в маленькую комнатушку с крошечной кухней и выходом в общий коридор. Новая жизнь, новый переезд, новые лица и друзья. Совершенно внезапно Армин сблизился с Эреном и Микасой, стал проводить с ними намного больше времени, чем раньше, — и это при их-то крепкой дружбе. Армин ужасно смущался Эрена — тот был и в курсе его ориентации, и в курсе разбитого сердца, и в курсе всех подробностей влюбленности в историка. Тем не менее они хорошо ладили, регулярно занимались вместе: один возился со своей домашкой, Армин — со своими заданиями. Микаса приглядывала за ними, когда они тусили у них. А потом как-то незаметно они все чаще и чаще стали оставаться в тесной комнатушке Армина наедине. Мнение Микасы до определенного времени никто не спрашивал. Осень тянулась медленно, полная новых знаний, заданий, свободного времени оставалось все меньше и меньше, а времени, проведенного вместе с Эреном - все больше и больше. Зелёные глаза лучшего друга стали беспокоить Армина с каждым днем все больше и больше и больше и... Сначала это было просто приятно. Потом — тревожно. А после — мучительно. Армин просыпался по ночам от того, что сердце колотилось где-то в горле. Под утро, когда сознание еще не могло отличить сон от яви, к нему приходил Эрвин.  Он продолжал мучать его. Все тот же — высокий, мускулистый, с закатанными рукавами рубашки. Во сне историк наклонялся к нему, шептал что-то на ухо, отчего Армин просыпался в липком поту и с пульсирующей тяжестью внизу живота. Эрвин был как старый серьезный перелом — уже не болел, но ныл при смене погоды. А днем, днем был Эрен, с его шумной активностью, спорами с Микасой, не берущимися интегралами и заманчивыми покусанными губами. Так продолжалось долгих два месяца. Эрен был мучительно тактильным. Он трогал легко и естественно: хлопал по спине, поправлял воротник, брал за запястье, накрывал руку Армина своей, приобнимал при встрече. И каждый раз кожа Армина вспыхивала в том месте, запоминая прикосновения.  «Это просто друг, — уговаривал себя Армин, закрывая дверь ванной и утыкаясь лбом в дверь. — Просто друг, который не знает, что делает. Который даже не думает о том, что это может значить. Друг, который отвернется от тебя, если узнает, что та детская влюбленность никуда не исчезла. Друг, который сбежит, если ты расскажешь, и будет считать, что все геи по-умолчанию хотят всех мужчин любой ориентации. Молчи, Армин, черт тебя дери, молчи, пока ты не разрушил все то хрупкое, что сейчас есть». Эрен и правда не задумывался. Однажды вечером, когда они втроем смотрели фильм в квартирке Эрена, он вдруг спросил, без всякого перехода, без объявления войны, примерно на середине развития сюжета: — А как понять, нравятся тебе парни или девушки? Микаса уставилась в экран с каменным лицом. Армин подавился попкорном. — Я серьезно, — Эрен почесал затылок. — Смотрю на тебя, Армин, ты вроде знаешь. А я не уверен. Как понять, кого любить? Как понять, что это то самое чувство? Армин тогда промямлил что-то про бабочек в животе и про желание быть рядом, а сам всю ночь ворочался, застряв в фантазиях об Эрене-Эрвине, сливающимися в одно лицо. Спать он не мог. А потом Эрен все понял.  Через неделю они остались вдвоем на выходные. Микаса уехала к дальним родственникам на соседний остров - как же она отмазывалась от поездки! Предлогов было выдумано тьма, но в конечном счете поехать ей пришлось. Не обошлось без давления Эрена и его родителей. Родня - это святое.  Эрен радостно притащил в апартаменты Армина пиццу, колу без сахара и довольное лицо. Они до ночи сначала корпели над заданиями, потом смотрели ситком, ржали как лошади, доходя до того, что им стучали соседи в стену, и наконец в разгар ночи таки улеглись на скромную общежитскую кровать Армина. Эрен мирно сопел уже минут через пять — заснул быстро и глубоко, как младенец. А Армин смотрел в потолок и считал секунды. Тело предавало. Стояк случился против воли. Словно подыгрывая тайным желаниям Армина Эрен во сне придвинулся ближе, уткнулся носом в его затылок и обнял поперек груди. Просто во сне. Неосознанно. И от этого простого, безотчетного жеста у Армина перехватило дыхание, он хотел вывернуться, отодвинуться, сохранить дистанцию — но в итоге перевернулся нос к носу с Эреном на ужасающе узкой кровати. Кошмар. Армин выдохнул и попытался выбраться из плена рук, ног и носов, но тут Эрен обнял его и потерся бедром о его стояк. Армину захотелось провалиться сквозь землю. Эрен приоткрыл один глаз и хитро улыбнулся. - Попался.  - Попался, - дав петуха согласился Армин. Это конец. У него стоит на лучшего друга - хуже драмы и не придумаешь. Конец их дружбе, конец его… конец всего.  Но Эрен умеет удивлять. - Я знал, что все еще тебе нравлюсь. После школы, после этого чудовищного Смита, я все еще тебе нравлюсь. Я выиграл. Это не игра, хотел простонать Армин, это мои мысли, мои чувства, это не ставка в покере. Но вслух сказал короткое да.  С этой ночи и начался их неуклюжий романчик.  Позже, когда у Армина случится вторая серьезная в жизни ответная любовь (первая, конечно, случилась с историей), он придет к выводу, что роман был нужен Эрену для утоления жажды любопытства, для реализации желания прикоснуться к чему-то совершенно неизведанному, таинственному и непостижимому - собственной ориентации.  Для осознания своих потребностей, желаний и выплеска сексуального напряжения. Эрен играл в любовь и выяснял, как и что ему нравится, а Армин просто попался под руку - с такой соблазнительной длительной влюбленностью.  Для Армина роман был серьезным испытанием и тяжким крестом. Как можно любить сразу двоих? Несбыточную мечту Эрвина и близкого смешного Эрена? Как не получить от все более и более мрачной и злой сестры Эрена по зубам за случайно брошенное слово? Микаса пугала Армина до дрожи. Как понять, что на самом деле чувствует ветреный и непоседливый Эрен? Как, черт возьми, рассказать обо всем дедушке?! Одно дело дрочить в кулачок в своей комнате на секси историка, а совсем другое - гулять на глазах у всех со школьником за ручку.  Со времени той случайной ночевки все соцсети Эрена заполнились совместными фотографиями с Армином. Они само собой начали встречаться, что тогда же и обсудили. Эрен сказал: «Так что, теперь мы встречаемся?», а Армин кивнул, не подумав, что надо бы прояснить поподробнее.  Сказать по правде, эти отношения мало напоминали то, о чем думал Армин, когда представлял себе «отношения». Он ожидал каких-то вспышек страсти, озарений, новых чувств. А получилось… обыденно. Очень обыденно. Их роман, если это можно было так назвать, состоял из неспешных прогулок и совместных вечеров за учебниками. В последнем, впрочем, не было ничего нового — они всегда так делали. Только теперь, сидя над конспектами, Эрен иногда мог машинально взять его за руку, словно отмечая галочкой пункт «физический контакт». Учеба была их привычной территорией, и жадный до знаний Армин делал свое дело, погружаясь в формулы и тексты, исторические источники, в то время как Эрен с переменным успехом пытался погрузить в себя школьную программу.  Изредка — очень изредка — случались поцелуи. Инициировал их Армин, начиная нежно, ласково, распаляясь в процессе, медленно возбуждаясь, а заканчивал их всегда Эрен. Эрену как будто дико льстило внимание и страсть парня, но он словно все еще пытался определиться - нравится ли ему или нет? Если бы не эти редкие поцелуи, всё вообще ничем не отличалось от их привычной дружбы. Ну, разве что одним, но очень значимым «но»: Микасе Эрен стал уделять заметно меньше времени. Он отказывался от их с ним тренировок, ссылаясь на учебу или планы с Армином. Это отдаление висело между ними неозвученным, но ощутимым грузом. И Армин иногда ловил себя на мысли, что их новые, странные, формальные отношения были больше похожи на тихое, но упорное вытеснение Микасы из жизни Эрена, чем на рождение чего-то нового между ними двумя. Они начали отдаляться, это было неизбежно. После рождественских каникул это чувство повисло между ними неозвученным, но ощутимым грузом. Дружба на троих разваливалась. Микаса и так не болтливая, сейчас стала молчалива так, словно дала обет тишины. Она отвечала в основном «да» или «нет», а ее молчание ощущалось тяжелым и острым, как лезвие. Она перестала посещать их тусовки, пересекаясь с ними только в гостях у Эрена и то по необходимости. На редких совместных встречах ее взгляд, обычно такой неподвижный и спокойный, скользил по Эрену, будто ощупывая невидимую стену, а затем останавливался на Армине. В этих темных глазах была нескрытая злоба,  боль и ревность. Армин отводил взгляд первым, сгорая от странного стыда. Он чувствовал себя похитителем, укравшим что-то ценное, сам не зная что и зачем. Прозрение наступало медленно, но сложившись в четкую картинку, стало до обидного очевидным. Эрен, отказываясь от очередной тренировки с Микасой по телефону, не просто говорил «не могу». Он мямлил, теребил шнурок наушника, и его уши горели ярким румянцем. Он смотрел в пол, а в голосе появлялась та самая резковатая, защитная нота, которая всегда выдавала его смущение. После таких звонков он часто впадал в задумчивость, а потом однажды, внезапно, спросил, глядя в окно: — Армин… а ты как вообще понял, что… ну, что тебе нравятся мужчины? Они же обсуждали это. Не раз. Армин, чье сердце в такие моменты всегда болезненно сжималось при одном имени «Эрвин», пытался отвечать что-то расплывчатое про чувства. Но он видел: Эрен слушал не ответ, он думал не об Армине, он пытался нащупать что-то в себе. И тогда Армина осенило. Эта странная, невинная и практически платоническая связь с ним была для Эрена не любовью. Это была отчаянная, путаная попытка убежать. Убежать от собственного замешательства, от того притяжения, которое он, должно быть, чувствовал к Микасе, своей сводной сестре, и которое так пугало его своей силой и очевидностью. Оно пахло смутными инцестными делами, пугало, и Эрен банально спрятался за таким удобным влечением Армина к нему. Армина использовали как ширму от собственных чувств. Их поцелуи были предательством. И все трое это чувствовали, но не могли облечь в слова. А тем временем его собственная, запретная тайна жгла его изнутри с новой силой. То, что он когда-то списывал на подростковое увлечение, не прошло и не думало проходить. Мысли об Эрвине — о его синих глазах, мускулах, силе, низком голосе, сладких жестах, касаниях — были уже не детской восторженностью, а тихим, всепоглощающим пожаром, наваждением. Он был по уши влюблен, и это не лечилось.  Эта ясность в любовных делах стала своеобразным приговором. Он понимал теперь природу той невидимой стены между ним и Эреном. Он понимал природу ревности Микасы, он начинал понимать, что они с Эреном, держась за руки, просто потерялись в темноте, пытаясь согреться о чужие, не предназначенные им огни. Затянувшийся узел было уже не распутать. Пришлось разрубать.

***

В январе кампус утопал в сером снеге, который падал тяжелыми хлопьями и тут же превращался в грязь под ногами. В библиотеке школы было получше: вид из окон был на внутренний дворик, где снег лежал белым тонким слоем. Армин стоял у окна, глядя, как фонари зажигаются в четыре часа дня, и чувствовал, как зима полностью вступает в свои права. Он ждал Микасу уже двадцать минут, перебирая в голове слова, которые должен был сказать, и каждое из них застревало в горле, как кость. Она пришла бесшумно, как кошка на мягких лапах, и села напротив. Красный шарф туго обмотан по уши, хотя было не холодно, нос, губы, подбородок - все утонуло в потрепанном шарфе. Армин вздрогнул, но заставил себя поднять взгляд. — М-м-микаса, — начал он, и голос его предательски дрогнул, запинаясь на первой же букве. — Я... я з-знаю, что ты избегаешь нас. Я з-знаю, что ты... ты видишь во мне врага. Она молчала, только пальцы сжали край стола. Армин сглотнул, почувствовал, как пот стекает по вискам, хотя в библиотеке было холодно, и от окна немилосердно дуло.  — Я х-хочу сказать тебе правду, — выдавил он, заикаясь все сильнее. — Я... я… Мне дорог Эрен. Не как друг, но… Он совершенно точно не любит меня, - выпалил Эрен на одном дыхании последнюю фразу, - я думаю, что он любит тебя. Он замолчал, чтобы перевести дыхание. Микаса смотрела на него с ледяным спокойствием, но он заметил, как дернулась шея под шарфом  — она сглатывала, пытаясь сдержать дрожь. — Я разрываюсь между д-двумя, — продолжил Армин, и в голосе его прорезалась боль, которую он так долго прятал. — Эрвин был... есть… фантом. Юношеская влюбленностью, которая т-тянется за мной, как тень, не отстает и мучает. Но сейчас, здесь... я хочу Эрена. До одури. Но он… он н-не х-хо-хочет. И это убивает меня, Микаса! Он хочет тебя, но боится, а я... я оказался под рукой. Армин сжал руки в кулаки, чтобы они не дрожали. Голос его сорвался на шепот, но слова лились уже почти без запинок — отчаяние взяло верх. — Я не хочу быть его запасным вариантом. Я не хочу, чтобы он целовал меня, думая о тебе. Я не хочу просыпаться по ночам и знать, что я здесь только потому, что он трусит сказать тебе правду. Это больно. Это так ч-чертовски больно!… Во время его сбивчивой пылкой речи Микаса смотрела не отрываясь и даже, кажется, не моргала. Наконец она отвела взгляд. Она посмотрела в сторону, на заснеженное окно, и Армин видел, как ее плечи напряглись. — И что ты предлагаешь? — спросила она тихо, почти беззвучно. — Я предлагаю тебе пойти к нему, — Армин сглотнул, чувствуя, как слезы подступают к горлу, но он заставил себя не плакать. — Скажи ему все. Потому что я не могу больше. Я хочу, чтобы он был счастлив. Даже если это не со мной. Он встал, чувствуя, что ноги подкашиваются. — Я ухожу из этого треугольника. Не потому, что я слабый. А потому, что я хочу оставить это позади и жить по-настоящему. И я хочу, чтобы вы тоже перестали врать себе. Он уже развернулся, чтобы уйти, когда Микаса сказала: — Армин. Он остановился. — Ты действительно любишь его так сильно? Армин закрыл глаза. В голове вспыхнуло лицо Эрена. — Наверное, — выдохнул он. — И это самая идиотская любовь. Потому что она в очередной раз безответная. И я знаю это, но все равно не могу остановиться. Микаса молчала. Армин вышел, и снег за окном казался ему теперь родным и очень похожим на него самого - белый, пушистый и совершенно пустой. 

***

Эрен ждал его в комнатушке апартаментов. Он сидел на краю кровати, вертел в руках наушники, и когда Армин вошел, посмотрел вопросительно. Вид у Армина был своеобразный. — Ты где был? — спросил Эрен. — Я звонил. Точно. Звонил. Писал. Армин на эмоциях все пропустил. Он закрыл дверь, встал стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Эрен, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, слишком ровно, — нам нужно расстаться. Эрен замер. Наушники упали на пол. — Что? — переспросил он резко. — С чего вдруг? Мы же... — Это все было игрой, не настоящим, — перебил Армин, и в голосе его прорезалась горечь. — Ты же чувствуешь все это. Фальшь, натянутость, попытки сбежать от близости…. Я знаю, что ты любишь Микасу, но боишься. И она боится. Но я тут просто попал в замес со своими чувствами. Эрен вскочил, заметался по комнате. — Армин, ты ничего не понимаешь! Я не... — Не надо, — Армин поднял руку, останавливая его. — Пожалуйста. Не надо врать. Я видел, как ты смотришь на нее. Я слышал, как ты запинаешься, когда говоришь с ней по телефону. Я уверен, что ты целовал меня, представляя ее. Это не любовь, Эрен. Это даже до симпатии особо не дотягивает.  Эрен застыл. Он смотрел на Армина широко раскрытыми глазами, и в них плескался страх. — И что мне теперь делать? — спросил он шепотом. — Я не могу... я не знаю, как к ней подойти. Она моя сестра. Мы выросли вместе. — Вы не кровные, — тихо ответил Армин. — И это не запрет. Общее детство — может быть хорошим фундаментом для прочной связи. Ты должен сделать шаг, в конце-то концов ты же мужчина!  Он подошел к Эрену и положил руку ему на плечо. — Ну же. Я хочу, чтобы ты был счастлив.  Со мной, без меня - просто счастлив. Эрен схватил его за руку, сжал пальцы до боли. — А ты? — спросил он хрипло. — Ты будешь счастлив? Армин улыбнулся — на сколько смог искренне. — Конечно. Когда ты счастлив - я тоже.  Они стояли так несколько секунд, а потом Эрен отпустил его. Он кивнул, словно принимая приговор, и выбежал из комнаты, схватив на бегу куртку. И вот влюбленное создание, включив форсаж, умчалось на свиданье… Армин остался один. Он сел на кровать, сжал голову руками, и только тогда почувствовал, как по щекам текут слезы. Они текли горячо, обжигая ледяную кожу, и он не мог их остановить. Он рыдал — тихо, судорожно, захлебываясь собственным дыханием, потому что вся нелепость его любви вдруг обрушилась на него всей тяжестью. Хотелось выть. Он полюбил Эрена. Снова не взаимно. Любил так сильно, что готов был отпустить его. И в этом не было ни капли благородства — только чистая, безысходная боль. Зима за окном казалась ему символом всего, что он чувствовал: холодно, пусто и бесконечно долго. Но где-то внутри, глубоко под слоем отчаяния, тлела искра надежды — что однажды он тоже сможет быть любимым по-настоящему, без оглядки. Армин сидел на кровати, сжимая голову руками, и чувствовал, как воздух в комнате становится плотным и вязким, словно он пытался дышать сквозь воду. Слезы текли по щекам, они казались ему пресными и холодными, не принося больше  облегчения. Он открыл рот, чтобы вдохнуть, и из горла вырвался звук  крайне похожий на вой. Отчаяние. Армин вскочил, заметался по комнате, не зная, куда деть эту боль, которая распирала его грудную клетку изнутри. Хотелось заглушить тот вой, что рвался наружу. Он подбежал к кровати, упал на нее лицом в подушку и вцепился в нее зубами, кусая ткань, чтобы заглушить вырывающийся против воли крик. Подушка намокла от слез, но он продолжал давить на нее, чувствуя, как немеют челюсти, как сбивается дыхание, как мир сужается до одной-единственной точки боли в груди где-то в районе сердца. Он вспомнил Эрвина. Свою первую, самую сильную и не проходящую любовь. Того, кто в итоге не сказал ему ни «да», ни «нет», оставил его в подвешенном состоянии как будто так и надо с подростками. Армин помнил каждую деталь того разговора: как он сидел перед историком, как слова застревали в горле, как сердце колотилось где-то в ушах. А Эрвин просто смотрел на него странным пустым, твердым взглядом и… и говорил свои жестокие слова. Просто подожди, - говорил себе Армин. Но чем больше ждал, тем больше понимал, что это ожидание - это отвержение. Это ответ «нет» на его вопросы.  Но Эрвин все равно приходил к нему по ночам и под утро, являлся в снах и мерещился в толпе, вызывал неожиданную эрекцию и боль в паху. А Эрен? Эрен был другим. Он был здесь, рядом, живой и настоящий. Армин мог до него дотронуться, он чувствовал тепло его рук, слышал его смех, видел, как зеленые глаза загораются от новой идеи. Он думал, что где-то там и наступит долгожданное счастье.  Но как выяснилось, снова мимо. Снова безответно. Для Эрена Армин был экспериментальной площадкой для изучения собственной ориентации. Купился на детальные горячие рассказы о любви Армина к Эрвину. Захотел занять его место - и вуаля, Армин снова оказался не нужен. Снова. Армин перевернулся на спину и уставился в потолок, чувствуя, как слезы опять наворачиваются на глаза. Он вытер их ладонью, но они все текли и текли. — Что со мной не так? — прошептал он в пустоту. Голос сорвался, и он не был уверен, что произнес это вслух. — Почему они не любят меня? Почему я всегда оказываюсь лишним? Он начал перебирать все возможные причины Может, потому что он гей? Или потому что он сирота? Может, в нем нет чего-то важного, что приходит с семьей? Может, он просто не способен вызывать настоящие чувства? Но он же любил. Он любил так сильно, что готов был сгореть дотла. Почему же это никогда не было взаимным? А может, все дело в том, что он блондин? Это было смешно, почти абсурдно, но в его голове все перемешалось в одну кашу из боли и отчаяния. Эрвин тоже блондин. Его любила и любит вся школа.   Он слабак? Он физически не привлекательный - тощий, но высокий, плечи не широкие - даже Эрен уже мускулистее него. Он снова уткнулся в подушку и завыл — глухо, протяжно, заглушая звук зубами и тканью. Соседи могли услышать, но ему было  уже все равно. Он хотел выть в голос, выплеснуть из себя эту боль, которая разъедала его изнутри, как кислота. Ему так хотелось, чтобы кто-то пришел, обнял его и сказал: «Ты не один. Я с тобой». Но в комнате было словно заполняющее ее одиночество подавляло все звуки. Армин сжал подушку в руках и прошептал в нее, чувствуя, как слова растворяются в ткани: — Я обречен быть одиноким? Так и будет всегда? Я влюбляюсь, а меня отвергают? Он закрыл глаза и представил себе будущее. Бесконечная череда лиц, которые будут приходить и уходить. Каждое новое чувство будет бить его все слабее предыдущего, потому что он уже не верил в счастье. Он видел, как другие живут, любят, строят отношения, а он останется на обочине, наблюдая за чужими жизнями, словно сам он где-то за стеной. — А может, мне просто не суждено быть любимым? Может, я тот самый человек, который нужен другим только для того, чтобы найти себя и уйти? Он не знал ответа. Он вообще ничего не знал. Единственное, к чему смог прийти засыпающий под утро Армин - это к идее тренировок. Пусть он хотя бы сможет сказать, что он физически привлекателен. 

***

Утро наступило, не взирая на то, что сам Армин не верил в возможность рассвета. Потом пришло еще одно утро, потом еще одно.  Потом пришли тренировки - а с ними диета, режим сна. С последним было сложнее всего - пришлось перейти на снотворное, потому что иначе сон приходил к тому моменту, когда надо было вставать.  Медленно, но верно жизнь налаживалась, состояние стабилизировалось, а фигура приближалась к желаемой. Далековато, но уже ближе, чем полгода назад.  Потом появился Зик. Зик Йегер.