Жабьи Топи

В тёмной ночной чаще, холодный свет светлячков заменял звёзды. Они кружились в воздухе: плавно, неспешно. Мшистые деревья - высокие великаны смыкали ветви над головой как своды зелёного храма. Было тихо. Хрипели, квакали жабы и лягушки в высоком тростнике. Где-то там, над кроной шумел ветер, но внизу стояла июльская духота. Ливен шёл по дощатому настилу сквозь болото, весело шлёпая подошвами. Он, вероятно, совершенно потерялся. Маму нигде было не видно. Её долговязого приятеля — тоже. Но Ливена это не особо заботило. В конце концов, мир вокруг был таким занятным! Где-то жутко ухнула сова, в болоте с тяжёлым плеском повернулось что-то огромное, с треском качнулся тростник. Ливен каждый раз замирал — в надежде разглядеть, кто же там так шумит. Двухметровый кайман? Или, может, водяной? Интересно, если он будет идти и идти - куда он придёт? Выйдет ли он из этого леса? Лес был ярким и сказочным. Светлячки освещали путь. Может быть, ему стоит остаться здесь? Не выслушивать постоянную ругань матери, а только кваканье лягушек. Было бы здорово. А как этот лес выглядит днём? Наверное - не менее волшебно. Чаща манила его сойти с тропинки и отправится вглубь, ступая по зелёному мху, пушистому как зелёный ковёр. Но что-то также крепко держало его и вело вперёд. Впереди неожиданно замаячил свет. Деревья вокруг становились всё более редкими. Сквозь крону стала видна луна и звёздное небо. Оглушающий хор жаб постепенно стихал. И в душный лес пробрался свежий ветерок. Неужто это выход из леса? Он ускорил шаг. Лес оставался позади. Деревянная тропинка вывела его из чащи. Впереди был небольшой травянистый холм, а за ним - вновь лес. — Ух ты! — Сказал Ливен, оглядываясь. Здесь гулял ветер, а на чёрном небе сияла очень яркая луна похожая на раскалённый белый шар. Она освещала всё так ярко, будто были сумерки. На чёрном небе как россыпь серебряной пыли мерцали миллиарды звёзд. По холмам разгуливал прохладный ветер, шелестя шёлковой сизой травой. На вершине холма чернели руины. Их длинные, странные тени тянулись к Ливену, словно кляксы пролитой туши. По всему склону торчали дорожные знаки на кривых, гнутых столбах Ему вдруг показалось, что он спит и видит очень яркий сон. На знаках были надписи «нет пути», «стоп», «внимание». Из травы доносилось скрипучее пение кобылок. — Хм... Наверное, мама вела меня именно к этим руинам, — пробормотал Ливен, припоминая, что они вроде как поднимались на холм. Но что произошло потом? Память его подводила. На миг, ему показалось, что весь холм окрасился красным. Ливен похлопал себя по щекам, решив, что это от духоты, и, весело насвистывая, зашагал к вершине. Тени руин стали будто длиннее и темней. Из-под его ног лениво вылетали крупные белоснежные мотыльки. Ливен засмотрелся на то, как их крылья отражают лунный свет, и едва не споткнулся. Он поднимался всё выше и впереди возникла каменная плоская возвышенность с тёмными зловещими потёками. Ему вдруг захотелось развернуться и уйти, но он уже не мог. Его ноги шли сами. Руины освещала яркая луна, но густые чёрные тени будто пожирали ткань реальности. В них не было ничего. Они совсем не зависели от источника света и тянулись куда хотели. У вершины холма был алтарь. На сером камне, белела серебристая шерсть ягнёнка. На шее животного зияла рана. Блестела разлитая кровь. Ливен попытался сделать шаг назад, но упёрся спиной в преграду. Сердце забилось как сумасшедшее. «Преграда» пошевелилась и ему на плечи легли ледяные руки. Холод чувствовался даже через ткань. "Отвергаю" — сказал кто-то. И мир утонул во мраке. Конец ноября в Лоулендс выдался чересчур холодным. Он обсыпал ледяной моросью. На траве можно было легко поскользнуться. Парочка патрульных уже успели проверить это. Лучше бы им не ломать себе кости. Шериф Хопкинс сплюнул под ноги. Его старый дождевик давно промок, а суставы ныли. Всего полчаса назад диспетчер передала запись звонка: женский крик, шум ветра и что-то, похожее на влажный хруст, прежде чем связь оборвалась. — Ищи, Бой, ищи! — скомандовал он. Овчарка по кличке Бой, чей нос обнюхивал влажный мох, издал утробный звук. Он вёл их мимо растерзанных тел. Сцену смерти Хопкинс старался не рассматривать — слишком много крови. Очередная жертва национального парка. Они вышли к холму. Здесь стоял древний алтарь, который местные подростки десятилетиями использовали для пьянок и дурацких ритуалов. — Господи, Джим, смотри... — его помощник, молодой парень по имени Тоби, направил мощный фонарь на плоский камень. Там, среди луж ледяной воды и липких багровых потёков, лежал мальчишка. Он выглядел как выброшенная на берег рыба — бледный, в окровавленной футболке, с дырой в груди, которая должна была быть смертельной. — Это ведь не сын Линды? — Потрясённо выдохнул Тоби. Бой вдруг заскулил и попятился, поджимая хвост. Собака дрожала всем телом. Хопкинс не знал Линду. Он шагнул к алтарю, чтобы накрыть тело своей курткой — чисто из уважения к мёртвым. Но когда его рука коснулась плеча мальчика, ледяной ноябрьский воздух прорезал резкий, судорожный всхлип. "Труп" дёрнулся. Его пальцы судорожно вцепились в мокрый камень, а глаза распахнулись. — Нет... — прохрипел он, и изо рта вырвался густой пар. — Чёрт! Зажимай рану, Тоби! Зажимай, он ещё жив! — взревел Джим, разрывая окровавленную футболку. Тоби дрожащими руками достал и прижал кусок стерильной марли к дыре в груди мальчика. Рана была сухая, будто вся кровь уже вылилась. — Шериф, тут...он дышит! — Заткнись и дави! — Джим уже вызывал базу. — «Гончая-один» вызывает Центр. У нас критический «триста пятый» у жабьей тарелки. Запрашиваю немедленную эвакуацию. Через десять минут над болотами раздалось натужное хлопанье лопастей. Это был старый «Белл», облезлая «дребезжалка» лесной службы, которую латали чаще, чем заправляли. Тяжёлый гул низких частот заставлял вибрировать саму воду в топях, а от воя двигателя закладывало уши. Вертолет вынырнул из-за стены леса, кособоко завис над холмом и ударил по глазам ослепительным лучом прожектора. Мощные потоки воздуха прижали к земле траву, поднимая в воздух тучи ледяных брызг и палой листвы. Мальчишку погрузили на носилки. Его лицо было безмятежным, почти святым, если не считать того, что рубашка полностью пропиталась кровью. Когда вертолёт, ушёл в сторону горизонта, наступила тишина. Только дождь продолжал сеять свою ледяную пыль. На въезде в парк, у старой скрипучей арки, ветер раскачивал тяжёлую железную табличку. Ржавчина почти съела края, но буквы, вырезанные глубоко в дереве, всё ещё читались отчётливо: НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПАРК «ЖАБЬИ ТОПИ»